Сундучок

Выселяют социально-терапевтический центр Турмалин

2009-08-14T12:22:46Z

Выселяют социально-терапевтический центр Турмалин.
В знак поддержки защитников реабилитационного центра надо дать ссылку на эту запись, чтобы поднять ее в топ.

Протоиерей Александр Шмеман. Духовные судьбы России (окончание).

2008-01-30T05:55:20Z

Начало текста здесь

* * *
Теперь, после этого небольшого автобиографического резюме, я хочу сказать о том, какими я вижу духовные судьбы России, о том, какие возможности перед Россией открываются.
Понятие «Россия» мы употребляем здесь как некоторый образ, ведь понятие это можно по-разному трактовать — и. в плане экономическом, и в планах политическом, географическом и т.д. Когда мы говорим «Россия», все мы чувствуем, что говорим не о судьбе населения, живущего на Восточно-Европейской равнине, восходящего к норвежскому племени русов. Не об этом мы говорим. Мы говорим о некоем духовном образе, к которому мы можем быть причастны, а можем быть и не причастны.
Говорить о духовных судьбах России — это прежде всего делать выбор: какой России мы взыскуем. Но выбор наш не может быть чисто субъективным: дескать, эта страна мне просто больше других нравится или мне близок ее фольклор. Нет. Наш выбор должен исходить из того главного духовного источника, каким является для нас христианство, а также из понимания того, что наша вера, наше исповедание есть только фрагмент единого и всеобъемлющего замысла Бога о мире. И, стало быть, мы должны постараться увидеть и понять, к какому выбору этот замысел Россию обязывает.
У нас, русских, есть тенденция, которая мне кажется очень сомнительной (она, правда, есть не только у русских, но у нас она особенно ярко выражена), — трактовать собственную историю как некое органическое развитие. Вообще единственное, что мы, русские, хорошо усвоили у немцев, это шеллинги-анское и гегельянское представление об органическом. И одновременно мы постоянно ищем в нашей истории некий золотой век, с которым хотелось бы себя соотнести, о котором можно было бы сказать: «Вот это была наша настоящая Россия».
Одни выбирают себе в качестве идеала Московскую Русь: обетованные времена, тишайший царь Алексей Михайлович. (А сколько при нем старообрядцев сгорело, при тишайшем-то царе!)
Другие берут себе за пример западничество, Россию петербуржскую, ее блестящий культурный взлет, где-то между Петром Великим и Александром III. (Опять здесь люди расставляют ударения по-разному.)
И с некоторых пор появились у нас еще любители Киевской Руси. Георгий Петрович Шлоровский назвал ее золотым мерилом русской истории.
И действительно, в прошлом всегда можно при желании отыскать некий «золотой век», относительно которого мы изменились в худшую сторону, исказили его традиции и к которому необходимо вернуться. (Как в истории этого мира вообще можно к чему бы то ни было вернуться?) Но сейчас речь не об этом. А о самом видении и понимании истории.
Мне кажется, что русская история всегда была поляризованной, неорганической. Никогда не было в ней момента какой-то устойчивости и равновесия. Изначально в российской истории присутствовало некое противоречие, существовало внутреннее борение. И прежде всего в чисто духовном плане.
В России параллельно формировались и развивались две в общем-то противоположные духовные и нравственные традиции. Первую я бы определил как традицию некоторой исторической гордыни. Митрополит Киевский Иларион в свое время так примерно ее обозначил: да, конечно, мы последние вошли в историю. Последние, в одиннадцатый час. И тут же вывод: но последние будут первыми! Да, конечно, куда нам до греков, куда нам до Византии! Но, братцы, уж если мы покажем, то покажем! И тут очень кстати пришлась идея третьего Рима — первый взлет русского самодовольства.
Затем имперский взлет при Петре, которому до третьего Рима никакого дела не было — жила бы Россия во славе. Появляется понятие славы. Древняя Русь хотя бы знала то, что мы теперь говорим после литургии: «ибо Тебе подобает честь, слава и поклонение», и только Тебе. Но тут явилась слава как нечто самодовлеющее: слава русского оружия, слава того, слава сего...
Потом самодовольство и гордыня стали расти, все дальше и дальше распространяться, уходить в такие глубокие и рыхлые пески нашей души. Мы ведь как привыкли рассуждать: конечно, мы так себе люди, но душа-то у нас не такая, как у всех! Никогда не подождем, пока другие скажут, что душа у нас хорошая, нет! Мы это объявили, сами себе назначили, декларировали, догматом сделали! У нас особенная стать, в нас можно только верить! Не можем мы себя, точно немцы какие-то, нравственными мерками мерить. (Блок вот писал, что сначала наплюем на Бога, а потом целуем иконы — ив этом вся Россия.) В таком бахвальстве воспитывалась и русская армия. Русская армия, дескать, непобедимая. Хотя она не один раз проигрывала войны. При Аустерлице побили, в Севастопольскую кампанию побили, в русско-японскую кампанию опять побили — все равно мы непобедимы. Что нам до фактов — факты нам только помеха!
В общем, национальная гордыня наша имела всевозможные измерения — от исторического до психологического. Но одновременно с этим самодовольством существовала и развивалась и другая линия русской духовности, русского самосознания.
В чем же она проявлялась?
Мы, русские, всегда оглядывались, засматривались на Царь-град, на Византию. Но душа Руси с момента ее крещения мистически пребывала все же не там. а в Иерусалиме, у евангельского Христа. Там, где игумен Даниил ставил свечку за Русскую землю.
«Всю тебя, земля родная, в рабском виде Царь небесный исходил, благословляя...» — этот образ Христа полюбился России больше всего, больше всех византийских мозаик. Этот. Это было большим, чем все помыслы о земном величии, о мирской славе. Здесь угадывался поиск почти невозможной свободы. Свободы не только, как мы теперь думаем, от агрессии, от государства (хотя и от государства, конечно, тоже). По существу, это было искание свободы от тяжести земной жизни, свободы от мира сего.
И это чувство постоянно присутствовало в русской литературе. «Много нас по свету бродит, правды ищет...» Или Касьян с Красивой Мечи из «Записок охотника» Тургенева... Наш писатель, западник, но и он чувствует это! Жил в Баден-Бадене или Бужевале — и все-таки чувствовал. Или печальный агностик Чехов в своем «Архиерее» — разве не то же самое чувство выразил?
Как же далеки эта духовная неуспокоенность, это подвижничество, зачарованность высшей Правдой, эта традиция иерусалимско-евангельского христианства от всякой суетной гордыни и агрессии, от лозунгов вроде «Гром победы раздавайся», «Горжусь, что я русский!», «Мы русские — с нами Бог!» и т.п.!
Россия получила откровение такой красоты, такой духовности, что после него просто даже нелепо было всем этим державным славам предаваться. И тем не менее она предалась.
В постоянном сталкивании, противоборстве этих двух традиций — высокой, неземной почти духовности и национального самодовольства, прельщенности грезами о земном теократическом царстве — и проходила история Российского государства. Так что настала пора перестать уже искать органичности в нашем прошлом. И вместо этого начать всерьез над ним задумываться и выбирать: каким путем из названных России следовать дальше?
И здесь я должен употребить формулу бесконечно затертую, избитую, очень часто неверно понимаемую, которую я стремлюсь как можно реже произносить, знаменитую формулу «Святая Русь».
Коль скоро мы говорим о духовных судьбах России, давайте попытаемся найти для этой формулы, этого словосочетания соответствующее — истинное, а не надуманное — содержание.
Что же такое Святая Русь? Утверждение ли это факта?
Помню удивительную статью Антона Владимировича Карташева «Судьбы Святой Руси». Он пишет, что Англия вот называет себя старой доброй, Франция — я сейчас не помню, ну, допустим, веселой, Германия еще как-то, и только Россия назвала себя Святой. Когда народ называет свою страну — Святая Русь, то очень важно знать, в каком смысле он это говорит.
Понятие святости имеет два смысла. С одной стороны, оно применимо к сравнительно небольшому числу людей, которых Церковь канонизировала. С другой — апостол Павел и Православная литургия именуют всех нас, христиан, святыми: «Святая святым». Святость — святым. «Вы святы, потому что вы освящены».
Я думаю, что вот по этому критерию — нашего реального соответствия изначальной святости каждого христианина — мы и будем судимы Богом на Страшном суде. «Разве вы не знаете, — говорит апостол Павел, — что вы куплены дорогою ценою, что тела ваши суть храм Святого Духа, и вы не свои?» (1 Кор. 6:19). Вот для нас изначальное понятие святости.
Поэтому, когда мы произносим «Святая Русь», следует ясно отдавать себе отчет, что именно мы имеем в виду. Если мы твердо верим в то, что русское государство, историческая Россия, которая существовала прежде, и есть Святая Русь и нам остается только вернуться к ней (кому в Киев, кому в Москву, кому в Псков и Новгород, кому в Петербург, на выбор, — кто что под Святой Русью подразумевает), тогда мера нашей гордыни безусловно превышена и Бог заслуженно посрамил нас нашим страшным историческим падением.
Хотели бы мы и дальше при всех наших падениях и блужданиях мерить себя только этим критерием? К чему мы все-таки стремимся? К Босфору и Дарданеллам? К тому, чтобы наш русский флаг по всему миру развевался? Но тогда как раз советская власть и есть предел всех наших желаний, уродливая их карикатура. Ведь прежде Россия никогда не была так внешне сильна. Ни при Петре, ни при Екатерине, ни при Пушкине, ни при Достоевском, ни при одном из русских святых. Только при Сталине. Вот как оказывается все просто. Советский флаг был почти на стенах Царьграда.
Если наши желания только этим ограничиваются, тогда давайте раз и навсегда забудем о Святой Руси. Ибо ничего святого в том, чтобы богатеть земной славой, земным могуществом, нет. Демоническая, страшная сила большевизма и была направлена на то, чтобы установить свою власть над всем миром, чтобы весь мир перед ней дрожал. (Как сказал один из американских президентов: «Брежнев чихнет — и весь мир волнуется».) И если мы выбираем этот идеал, то у России нет будущего.
Святая Русь неотделима от свидетельства и опыта русских святых, от влюбленности в Истину, той влюбленности, в которой Семен Людвигович Франк видел хроническое заболевание русского духа. Пока же мы будем продолжать твердить: только Россия, все только для России, — мы свою гордыню не изживем.
Вы знаете прекрасно, что гордыня — это то, что из ангела света сделало дьявола. И там, где есть гордыня, там никогда не будет Христа. И самый страшный дьявол тот, который принимает облик ангела света. Дьявол никогда как дьявол не является, а всегда стремится облечься во что-то такое прельстительно-светленькое. Критерий же различения духов был и остается всегда один: там, где есть гордыня, там нет и не может быть Христа.
Ибо в этом и есть сущность первородного греха. Это первое.
Второе. Отказ от гордыни (который для нас очень не прост) предполагает покаяние. Я говорю не о простом перечне двух-трех исторически национальных грехов и не об истерическом биении себя в грудь, которое никогда не бывает настоящим покаянием, но часто оказывается формой самоуслаждения. Когда ко мне на исповедь приходит человек и говорит: «Я нагрешил как никто другой!», мне приходится его разочаровывать: «Вы знаете, максимум — как все». Не надо так — чтобы и в грехе кого-то переплюнуть. Необходимо трезвое покаяние. И если говорить о нашей истории, я его понимаю прежде всего как отказ от всех «золотых веков» вместе взятых. Не надо любоваться тем, чем не надлежит любоваться.
Что такое истинное духовное покаяние? Это попытка увидеть себя глазами Бога. Есть такое греховное кокетство — мы кокетничаем своими грехами, это наша слабость. А вот увидеть себя в свете Божием, и каждому увидеть в ту меру, в которую ему дано, — это наш общий исторический долг и путь. В свете божественной правды что было злом, то было злом, что было хорошим, то было хорошим. Только при таком подходе возможно в конечном итоге богопознание. Но без духовного очищения невозможно не только богопознание, но и вообще какое бы то ни было познание.
Мы видим мир лишь внешний. Изнутри можно все увидеть, но понять только в Боге. И нам дана эта возможность.
Говоря о покаянии, я говорю не о чем-то коллективном, внешнем, общественном. Я вообще боюсь коллективных покаяний, так как не понимаю, в чем они выражаются. Но если бы каждый из нас, русских христиан, перестал бы жить в состоянии исторической гордыни (только покаяние и делает возможным духовную трезвость), это был бы огромный шаг на том духовном пути, который ведет к Святой Руси.
Третье. Нам необходимо освобождение Церкви.
Никогда Церковь в России не была свободной. Она была официальной. Между тем Церковь есть то, что выходит за все земные рамки.
Что сказано о Церкви в Символе веры: Единая, Святая, Соборная и Апостольская. Если мы пойдем еще дальше, то скажем — Тело Христово. Если еще дальше и глубже, то скажем — Храм Святого Духа. Если мы хотим вглядеться в Нее, давайте посмотрим на образ Божией Матери Оранта, на Ту, к Которой обращена вся тварь: «О тебе радуется, Благодатная, всякая тварь». Так и в Церкви мы можем
увидеть Жену, облеченную в солнце. А главное, через Церковь во всем мире присутствует тайна Божия, присутствует свет Божий.
Но что же происходит в действительности? Я никогда не был в Церкви, которая являлась бы Святой, Соборной, Апостольской и Единой. Нет, я всегда был либо в Русской, либо в Албанской, либо в Греческой, либо в Румынской и т.д. А разве не свидетельствует это о раздроблении Тела Христова? Что же мы делаем?
Скажу просто (хотя боюсь, я все же в этой Церкви вырос): мне совершенно не нужно прибавления к слову «Церковь» определения «Русская». Мне нужно прибавить «христианская» и «православная» — и все. Апостол Павел ведь никогда не обращался к Греческой Церкви. Он писал Церкви, пребывающей в Греции, Церкви, пребывающей в Коринфе, ибо Церковь странствует. И Церковь Русская — это значит Церковь, пребывающая в России, для спасения русских людей и России. Но что такое «Русская Святая Соборная»? При чем тут определение «Русская»?
И вот я говорю про освобождение Церкви не только в смысле юридическом. Хотя и юридически хорошо бы было ее освободить раз и навсегда. Антон Владимирович Карташев очень точно говорил, что тонкий организм Церкви похрустывал в объятьях Византийской теократии. Этот хруст ребер церковных мы слышим уже на протяжении веков. Так что пора бы уже сказать государству то, что когда-то сказал Максим Исповедник, когда его привели в тюрьму: «Не ваше дело заниматься Церковью». И сказал не кому-нибудь, а блаженнейшему, благочестивейшему, христианскому императору.
И пора понять, что никакой опеки Церкви никогда не было нужно. Не было нужно в прошлом. Не нужно в настоящем. Не нужно будет и в будущем. Не надо нам обер-прокуроров Победоносцевых, Куроедовых. Оставьте Церковь в покое. Поймите, что от Церкви нельзя требовать: так, вот тут послужи миру, там послужи миру. Церковь тем служит миру, что являет в нем неотмирное Царство. Это и есть ее служение в мире. Она служит миру только в ту меру, в какую она от мира абсолютно свободна. И в ту минуту, когда она себя миру хоть в чем-то порабощает, она изменяет своему призванию.
Поэтому так много было сказано русскими мыслителями об освобождении Церкви. И нам не нужно выдумывать нового, нам нужно вернуться к тем, кто это с такой остротой почувствовал и пережил.
Но вернемся к теме будущего России.
Если нет покаяния, если нет трезвого видения самих себя и своей истории, то нет и христианства, нет Церкви, потому что не бывает веры и Церкви без смирения и духовной трезвости.
Больше всего в мире меня сейчас пугает не только разлив зла, открытого зла, но и появление всюду и везде страшных вещей — ложного максимализма, апокалиптизма и кликушества во всех его формах. Многим сейчас, видите ли, недостаточно называть себя просто православными, надо обязательно еще добавить «подлинные» или «истинные». А уж если кто-то «истинно православный», то ему точно известно время второго пришествия Христа. А Христу было неизвестно, между прочим. Но зато у нас знают миллионы людей. Я могу вам дать телефоны в Нью-Йорке, где вы можете узнать, когда точно будет конец света и по каким причинам. (И из России довольно часто доходит до нас та же мутная волна этого ложного максимализма: что-то произошло — все, братцы, завтра ждите!) Каждый год какой-нибудь пастор объявляет о втором пришествии, все выезжают в пустыню, надевают белые рубашки и вечером возвращаются обратно.
Есть христианский эсхатологизм, и есть святая истина христианства: «Да приидет Царствие Твое!» (Мф.6:10). «Да приидет!» Пусть сейчас придет или через два миллиона лет — все равно. Я живу в свете этого конца. Потому что этот конец во Христе придет. Потому что Истина объявлена.
А есть ложный максимализм, апокалиптизм, есть стращание, это навязывание всем и каждому какого-то надрыва, какой-то истерики; меня всегда это заставляет вспоминать слова В. В. Розанова, он писал, что Православие — для очень гармонического типа людей, а не для истерических людей. У нас же есть люди, которые не понимают и конца диалектики Достоевского, останавливаются на чем-нибудь вроде следующего: «Ты веришь в Бога? Я, — прохрипел Шатов, — я буду веровать в Бога!». До этого он уже полтора часа о Боге говорил, а, оказывается, не верил. Здесь есть эта тональность, к которой очень многие сейчас склонны. [См.: Достоевский Ф.М. Бесы. Часть 2. Гл.I. «Ночь». VII. — Прим. сост.]
Я очень часто встречаюсь с людьми, которые приходят в Православие. И какой же мы, православные, наносим часто духовный вред, обращая их не в святую православную Истину, а, простите, в православную истерику! В какое-то сплошное бесконечное преувеличение, которое ничего общего не имеет со светом, входящим в мир и в образе преподобного Серафима, и в, в общем, бесконечно трезвой христианской литературе, которая порождена этим Православием.
Я уже говорил о необходимости воспитывать в себе умение различать духов. «Возлюбленные! не всякому духу верьте, но различайте духов, от Бога ли они» (1Ин.4:1). «Не всякий, кто говорит Мне: «Господи! Господи!», входит в Царствие Божие» (Мф.7:21). Не всякий, особенно сейчас, в эпоху ложного духоносничества, всяких сект, харизматиков, — как трудно становится различать, какие духи от Бога, и это относится прежде всего к России. К будущей России. Нужно, конечно, бояться и других опасностей — кровопролития и сведения счетов, но я больше всего боюсь другого: как бы, обретя наконец свободу, мы из-за нашего неумения различать духов не поругали бы ее.
Сейчас более всего нам нужен подвиг сосредоточенности, подвиг медленного собирания души, вглядывания.
Верность России состоит не в том, чтобы просто о ней все время говорить, а в том, чтобы собирать свое знание вокруг ее благодатных и грешных, прямых и извилистых путей. И постепенно создавать тот образ России, к которому нужно не возвращаться, а который будет началом нового, наверное, такого же трудного, такого же трагического, но свободного развития русского пути.

* * *
Сегодня перед нами по-прежнему стоит все тот же сакраментальный и пока еще не разрешенный вопрос: «Какой ты хочешь быть, Россия, — Россией Ксеркса иль Христа?»
У нас, у русских христиан, есть сейчас две путеводные звезды. Одна — это русские святые и русская святость (конечно, все святые святы, я молюсь святому не потому только, что он русский: святость Николая Чудотворца воплощается в любом народе); я говорю про русскую святость в ее целом. Святость как некое видение Бога, жизни, мира.
Я только намекну на то, что это означает. Профессор Вейдле писал о греческом храме Святой Софии, что снаружи он не производит никакого впечатления, но входишь в него — и обмираешь от того, что внутри открывается твоему взору. В русской же архитектуре часто присутствует другое — взор сразу должен на чем-то останавливаться (есть даже чисто декоративные купола, ко внутреннему убранству храма никакого отношения не имеющие); эта, казалось бы, незначительная деталь многое объясняет.
Антоний Великий или Пахомий уходили в какие-то страшные пустыни со скорпионами, а русский святой, хотя и называл место своего уединения пустыней, шел в какую-нибудь благословенную рощицу с березками. Что это такое?
Есть, есть в русской святости нечто с трудом определимое, но явственное, оно и в русском почитании Божией Матери, и в почитании святых выражается. Может быть, это наши иконы (вспомним преподобного Серафима, умирающего перед образом Умиления)? Так вот, это — главный наш золотой запас. Его нужно изучать и знать. Не только для того, чтобы раз в год праздновать день Всех святых, в земле Российской просиявших, а потому, что здесь мы находим некий камертон для настроя всей нашей духовной жизни.
Другая наша путеводная звезда, может быть, не в духовном, но в душевном, сердечном плане, — это русская культура, и как высшее, наиболее яркое ее проявление — русская литература.
Русская литература в лучшем, что ею создано, в основной своей тональности, очень соответствует всему тому лучшему в русской истории, о чем я говорил. В ней нет гордыни, зато всегда присутствует острое чувство греха и покаяния. Есть в ней настоящая, осуществленная духовная свобода человека, но нет кликушества. Странно даже. В стране, в которой было столько преувеличений, перехлестов, в которой мысль металась, как наш великий насмешник писал: «От Канта к Конту, от Гегеля к Шлегелю», — и вдруг русская литература, с ее потрясающей трезвостью, скромностью и любовью.
Вот, например, в Пушкине вы не найдете ни безмерности, ни кликушества, ни апокалиптики; есть, правда, национальная гордость, но и та не без меры, а с какой-то даже прохладной отстраненностью.
Русской культурой, русской литературой во многом будет измеряться наше прошлое.

* * *
Итак, говорить сегодня о судьбах России — готовить себя к возвращению в прошлое. То, что случилось с Россией, было дано ей и нам как ужасное испытание и, одновременно, — как возможность для пересмотра всего нашего прошлого и для очищения.
Слово «кризис» означает «суд». И суд совершился. Потому всем нам сегодня нужно напрячь до предела совесть, именно совесть. Конечно, нужны ясные знания. Мы должны уметь анализировать, изучать, любить. Но совесть все же требуется прежде всего. Совесть объединяет все. Она позволяет заново увидеть Россию в ее прошлом и настоящем и, может быть, начать чувствовать, в чем должно состоять ее будущее.
На каждом из нас, русских христиан, лежит долг подвига — в меру своих сил, кто здесь, кто там, кто больше, кто меньше, но способствовать тому, чтобы духовная судьба у России была. И чтобы эта духовная судьба хотя бы в какой-то мере соответствовала тому удивительному, чистому и светлому определению, которое кто-то когда-то произнес и которое осталось как мечта и чудо, как замысел, как желание: «Святая Русь».

Текст подготовлен по изданию:
Протоиерей Александр Шмеман. Проповеди и беседы. М.: Паломник, 2000. С. 185-205)

Протоиерей Александр Шмеман. Духовные судьбы России (начало)

2008-01-30T05:55:03Z

Выступление на съезде в Сиклиффе, штат Нью-Йорк

Мой доклад, озаглавленный в программе съезда «Духовные судьбы России», я начну с вопроса, который, во-первых, можно объективно поднять и который, во всяком случае, я сам к себе обращаю и обратил, когда готовился к выступлению; а именно: кто я, чтобы об этих судьбах что-то говорить, брать на себя какие-то по этому поводу рассуждения, предложения и так далее? Даже вот сейчас, в этом собрании, находятся люди, которые прожили значительную часть своей жизни, и, пожалуй, большую, в России, которые действительно суть плоть от плоти и кровь от крови ея. И, собственно, они могут спросить: а кто Вы такой, чтобы об этом говорить? Вы там не были! И правда — я там не был. Все это может быть чисто отвлеченным, абстрактным. И я считаю этот вопрос совершенно законным и хотел бы с него начать, ибо, в сущности, ответом на него является в каком-то смысле весь мой доклад.
Сейчас идет и, наверное, будет еще долго идти страстный, горячий спор о России. Надо сказать, что спор о России есть одно из постоянных измерений русской истории. Россия принадлежит к числу тех стран и наций, которые спорят о самих себе. (Никогда француз не просыпается утром, спрашивая себя, что значит быть французом. Он совершенно убежден, во-первых, что это очень хорошо — быть французом и что, во-вторых, это совершенно ясно. Тогда как русским свойственно пребывать в постоянном напряженном искании смысла своего собственного существования как России.) И тем более в наши дни, и по причинам, я думаю, вполне понятным, после того совершенно необычайного, страшного по своей глубине обвала, который совершился с Россией в 1917 году и в дальнейшем.
Этот спор опять возник, этот спор идет, и, хотим ли мы этого или не хотим, он будет идти и дальше. А это значит, что становится возможным и даже нужным всякое подлинное мнение, подлинный вопрос, сколь бы частичен он ни был, — вопрос о смысле и духовной судьбе России.
Я думаю, что только в этом контексте, из-за того, что этот спор идет и в нем мы все так или иначе участвуем, имеют право голоса и такие, как я и как часть моего послереволюционного поколения, которое хотя и никогда не было в России, не было причастно ее непосредственной жизни, тем не менее (даже родившись за рубежом) не растворилось до конца в западном море, но осталось обращенным к России...
Отсюда некоторый автобиографизм моего доклада, — не в смысле каких-то подробностей: я совсем не хочу вас занимать своей персоной, — но поскольку это применимо не только ко мне одному, но в каком-то смысле и ко всей эмиграции, хотя я и не считаю эмиграцию сколько бы то ни было однородным явлением.
Особенность моего эмигрантского поколения заключается в том, что мы начали свою жизнь с некоторого парадокса. Я, например, родился эмигрантом. Если понятие «эмигрант» предполагает, что человек откуда-то эмигрировал, то я, например, ниоткуда никогда не эмигрировал, я просто родился эмигрантом. И всегда, с тех пор как я себя помню, хотя никогда и не жил в России, сознавал себя, как нечто самоочевидное, безусловно русским. И это несмотря на то, например, что, проживя до тридцати лет во Франции, я также ощущаю французскую культуру — нет, не французскую нацию — очень близкой, почти своей.
А последние двадцать пять лет, могу сказать без всякого преувеличения, я не только принял Америку, но и большую часть своей жизни посвящаю тому, что считаю бесконечно важным, более важным, чем все остальное, — это не без воли Божией совершившееся распространение на весь мир православной веры, которая прежде отождествлялась главным образом с Востоком, с Балканами и Малой Азией, со славянскими землями. И вдруг в XX веке, в эпоху умаления Православия, уничижения его в местах, где оно цвело, Господь Бог каким-то таинственным образом распространил его по всему миру... И для себя я всегда ощущал это как некий зов и обязанность. И тем не менее ни отдача себя этому делу, ни французское образование никогда не ощущались мною как отход от или как забвение России. По всей вероятности, и умру я в этом странном сочетании, как говорят на богословском языке, разных воипостазирований — соединении нескольких природ в одной ипостаси.
Итак, с этого я начал, потому что я и люди моего поколения, те, которые осознали — может быть, их очень мало на самом деле, но они есть, — прошли, по-моему, через следующие стадии отношения к проблеме «Церковь, Православие, духовная судьба России».
Я помню с первых лет своей жизни, можно просто сказать, буквально с самого начала — первую стадию, которую можно выразить в фразе, которую я слышал всегда, одну из ключевых эмигрантских фраз: «Церковь — это все, что осталось у нас от России». Я просто вырос с этим постулатом. Хотя должен сказать, что мне довольно рано стало казаться, что для определения Церкви его явно не достаточно. Что кроме этого есть в Церкви еще нечто. Тем не менее в этом была и своя глубокая правда.
Эмиграция могла очень много и очень часто вспоминать о России, думать о России, писать, спорить о России, работать, как тогда говорили, для будущего России. Помнить, думать, спорить — все это в эмиграции возможно. Одно невозможно в эмиграции — это быть в России.
Исключением из такой невозможности с самого начала и стал храм, церковь.
Входя в церкви (я говорю главным образом про свой детский, парижский опыт), в эти наши знаменитые церкви, переделанные из гаражей и подвалов, из квартир, русский эмигрант, какого бы он ни был возраста, отдавал ли он себе в этом отчет или нет, несомненно входил, вступал в Россию. Это была действительно святая правда! Отсюда и такая сосредоточенность эмигрантской жизни вокруг храма. Вы могли не знать, где вы — в Белграде, Париже, Берлине или еще где-то, — когда входили в русские православные храмы, которые были столь же храмами, сколь и возможностью войти, пережить, прикоснуться к тому, чего эмигранты в своей катастрофе отделения от России были лишены. И таким образом даже те, кто никогда не бывал в России, тоже получали эту возможность через вхождение в храм, через жизнь храма, церковную жизнь и связанную с ней жизнь бытовую приобрести опыт русскости, опыт России, по всей вероятности самый главный; обо всем остальном русские эмигранты, как и вообще эмигранты, спорили.
Русские эмигранты всегда много спорили, потому что у них даже воспоминания о России были разными. Кто вспоминал свое служение в Бородинском полку, а кто вспоминал, как он в каком-то студенческом кружке готовил революцию. Были люди, которые со слезами вспоминали, как они 9 января 1905 года гнали демонстрантов с Сенатской площади, и те, которые с теми же слезами умиления вспоминали, как их гнали. Но и те и другие соединялись в наших храмах. И для тех и для других, какой бы они знак ни ставили, где бы ни расставляли «плюсы» и «минусы», в конце концов, храм был один. И тут происходило не то что идеологическое примирение (оно нам, русским, вообще противопоказано), но кончались споры, но все прикасались к тому, что несомненно.
Я вспоминаю себя мальчиком, учащимся французского лицея. У меня было как бы две жизни. Сидишь в лицее, в классе, и знаешь, что сегодня вечером, скажем, Похвала Богородице. Слава Богу, лицей был недалеко от кафедрального собора. И ничего — все было хорошо! В классе были Расин и Корнель, Столетняя война и Жанна д'Арк, а потом начиналась другая жизнь. Именно жизнь, а не просто и не только религия. Это было вхождение в другую жизнь.
И совсем не удивляло русских эмигрантов и меня в начале моего жизненного пути, когда выходил в Великую пятницу старенький митрополит и над плащаницей, так сказать, сказавши уже, отдавши долг тому, что это Христос во гробе лежит, переходил к «главному» — так, говорит, и Россия во гробе лежит. И вот, Христос воскрес, и Россия воскреснет! Ему это не казалось богословской натяжкой.
Или когда начинался Великий пост и пели в церкви удивительный псалом «На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом...», изгнание из рая многими воспринималось прежде всего как изгнание из своей страны, из России, которая чем больше проходило времени, тем больше приобретала признаки потерянного рая. Поэтому первая стадия в становлении была вот эта, я бы сказал — эмигрантская Россия. Конечно, это означало семью, язык, всевозможные эмигрантские организации и так далее.
Церковь, Православие мы получили вот от этой России, и получили прежде всего как некое ее воплощение, присутствие, ее частицу. И все время была эта некоторая светлая, но двусмысленность.
Я помню старушку учительницу математики в русской гимназии, где я одно время учился. В этой гимназии Великим постом было общее говение. И один мой приятель в то время решил, что он безбожник. Пришел к учительнице и честно сказал: «Я не хочу приобщаться, я не верю в Бога». А она ему сказала: «И дурак, это добрый, старый русский обычай». Я не знаю, что было лучше в этих словах: что это добрый обычай, старый обычай или обычай прежде всего? Но для нее это было самоочевидным. И мы вынесли из гимназии представление о вере главным образом как о части старого, доброго русского обычая...
Я это говорю, когда молодость, детство давно за плечами когда даже эмигрантское детство кажется в каком-то смысле потерянным раем. Я говорю это не так, как сказал бы несколько десятилетий назад с какой-то запальчивостью, нет.
Так было. Так было! Я могу сказать, вспоминая об этом, что когда-то тогда я побывал в России. Не только потому, что тогда были бывшие. Стоишь в соборе, посмотришь вокруг — премьер-министр, граф Коковцев, два-три великих князя, и после литургии будет панихида лейб-гвардии Преображенского полка, европоходников и Смоленских институток, казанского купечества, саратовских благородных девиц и так далее. Мы побывали, мы были, мы прикоснулись.
И иногда даже сейчас, когда я встречаюсь с людьми, мне кажется, что мой опыт России даже немножко шире, потому что они не видали никогда графа Коковцева, а я с ним чай пил... И Шаляпина хоронил, стоял у гроба его. Это было неразличимое, неразделимое, абсолютно неразличимое одно целое — Россия, храм, Церковь, Православие.
Я перехожу ко второй стадии. Получивши от России Церковь и Православие, мы стали задумываться о самой Церкви. Или вернее, Церковь, вера сами стали жить в нас, требуя какого-то углубления, требуя ответа на вопрос, о чем мы вспоминаем, когда поем: «На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом...». Или можно ли в Великой пятнице видеть только символ смерти и воскресения России? Или она еще о чем-то другом говорит? В чем тут дело?!
И вот я попал в Православный богословский институт. В то время в нем преподавали настоящие корифеи. Я принадлежу к последнему классу, который еще слушал отца Сергия Булгакова; я был ассистентом по кафедре Антона Владимировича Карташева, слушал нравственное богословие у Бориса Петровича Вышеславцева, историю христианства и философию у профессора Мочульского. Там было что-то другое. Все эти деятели были чрезвычайно русскими людьми, цветом России. Но главное в институте было то, что Церковь, Православие и вера зажили для нас своей собственной жизнью.
Если раньше мы воспринимали их как часть русского опыта, может быть, лучшую часть, то теперь на этом новом для нас этапе в душах наших стала выстраиваться некая иерархия ценностей. И мы начали задавать себе вечный вопрос — что значат слова, сказанные Христом: «Ищите прежде всего Царствия Божия, а остальное все приложится вам» (Мф. 6:33)? Что к чему прикладывается? Что из чего следует? И что составляет тот религиозный центр, который делается центром жизни? Центром всего, потому что все в мире к нему соотнесено. Значит ли, что это самодовлеемость богословия в высочайшем смысле этого слова?
Помню, как я сидел с открытым ртом первые три года из пяти лет моего богословского образования, когда мне все время открывались абсолютно непостижимые прежде горизонты, когда где-то далеко даже весь мир остается...
Я и не предполагал раньше, когда был мальчишкой, архиерею посох выносил, что существует такой замысел, такой потрясающий божественный замысел о том, что такое мир, что такое человек и к чему они по-настоящему призваны. И что за пределами всех наших религий открывается человеку. Я вдруг понял, что каждый человек, что бы ни случилось с ним в жизни, всегда про себя может сказать: я изгнанник на этой земле.
Я никогда не мог понять, что могут быть какие-то зарубежные церкви, потому что христианство есть всегда некая зарубежная Церковь, потому что мы за рубежом мира сего, это прежде всего. Поэтому Церковь, ощутившая себя где-то дома, до конца у себя, забыла бы, предала бы свое призвание, которое положительно делает ее пришелицей и странницей на этой земле.
Все мы «не имеем здесь своего града, но грядущего взыскуем» (Евр. 13:14). Осознание этого и стало для меня обретением самой сущности Православия. Той сущности, к которой с середины XIX века начало возвращаться русское сознание через первое поколение славянофилов, через возрождение монашества от Паисия Величковского до преподобного
Серафима, когда что-то такое засияло в Православии, нечто такое, что было как будто забыто со времен Византии и святых отцов.
Итак, сначала мы получили Церковь от России вместе с Россией. Затем Церковь, Православие стали для нас центром жизни. И уже не Церковь определялась по отношению к России, как во фразе «Церковь — это все, что у нас осталось от России», а Россия стала соотноситься с Церковью: «Какой ты хочешь быть, Россия, — Россией Ксеркса иль Христа?» (Вл. Соловьев). И наконец, погрузившись в православное боговедение, в православную историю, в православную иконопись и так далее, мы по-новому стали относиться и к России: путь России, ее настоящее, прошлое и будущее стали нами восприниматься по-другому.
Повторю еще раз: прежде Церковь была для нас только частью России — теперь же у нас появилась потребность понять, почему, по каким причинам именно в России, где на рубеже XIX — XX веков произошло возрождение Православия, случился такой страшный социальный обвал, восторжествовали те бесы, о которых писал Достоевский.
Как мы презирали Запад — я говорю «мы», имея в виду всю Россию, — сколько издевались над бельгийскими и французскими буржуа, над немцами (кто только их, бедных, не крыл!). Но случилось так, что они, как-никак, но живут-то свободно, а мы... Вот и возник вопрос: отчего это произошло, как возможно? Взлет преподобного Серафима, Достоевского и Хомякова, с одной стороны, а с другой — кровавая каша, в которую погрузилась Россия.
Понятным это стало для нас лишь в свете Церкви.
Определение того, чем является в мире Россия, требует такого критерия, который был бы вне ее и выше ее. И этим критерием является полнота Церкви. Не может быть какая-то часть критерием целого. Поэтому формула, что Церковь есть лишь проекция России, должна была быть навсегда отброшена. Так начался и продолжается наш поиск ответов на вопросы о прошлом, настоящем и будущем России, наш спор о ее духовных судьбах. Окончание текста здесь

Текст подготовлен по изданию:
Протоиерей Александр Шмеман. Проповеди и беседы. М.: Паломник, 2000. С. 185-205)

Доклад был прочитан о. Александром на русском симпозиуме в Церкви Казанской Божией Матери в городе Си-Клифф, штат Нью-Йорк, в апреле 1977 года (Прим. cyndy4ok)

Борис Золотарев. Вместо завещания. Гл. 7 и 8

2007-12-15T10:13:49Z

7
Утром я еще раз поздравляю Веру с Новым годом, желаю здоровья и побольше счастья от наших детей. От всего этого она отмахивается, замечая, что единственное ее желание — не оставить детям в наследство меня.
Потом она демонстрирует мне Женин подарок — халат, уверяет, что другой Женин подарок я не угадаю ни в жизнь, и протягивает какие-то бумажки. При ближайшем рассмотрении они оказываются талонами на разговоры с Ленинградом... Вера справляется, не хочу ли и я преподнести ей подарок, а так как я, разумеется, хочу, просит меня сегодня не работать.
В торжественной обстановке я убираю машинку в стол.
— Я часто думаю,— рассуждает вслух Вера, моя на кухне праздничную посуду,— как жаль, что из жизни уходят некоторые хорошие традиции. Например, кто в наше время пишет завещание? Я не имею в виду деньги... Написать, например, как бы мы хотели, чтобы они жили, когда с нами что-нибудь случится. Кстати,— появляется Вера в комнате, чтобы заняться уборкой,— ты знаешь, где лежат счета за квартиру?! Следи, чтобы они платили не позже десятого, потому что дальше уже начисляют пени... Конечно, я понимаю, советовать плохо, и (ты знаешь) я стараюсь не вмешиваться. Потому что у них — служба, у них — нервы, у них — собака... Когда Лиза приходит домой, мне кажется, что это я виновата, что в магазине была очередь или что ей предстоит стирка... И я ее понимаю: ей кажется, что вот так, между пальцев, уходят годы... Но если бы пришлось писать завещание мне...— мечтательно говорит Вера, проводя по подоконнику тряпкой,— я бы им сказала: дети, ведь это — жизнь!.. И магазин, и стирка, и нервы — все это жизнь, и я желаю вам дожить до такого возраста, когда ее начинаешь любить не только за ее праздники, но и за будни.
Потом Вера вспоминает про наш вечер, про то, что у меня есть шансы попасть в литературу, поскольку Сережа сетовал на творческий кризис, а в таких случаях садятся за мемуары.
...Если вам приходилось наблюдать собаку, у которой отняли, возможно, уже последних щенков, вам нетрудно представить себе меня, лишенного возможности сесть за свою машинку. Позавтракав, я несколько раз обхожу квартиру, стою возле всех окон, наконец возвращаюсь в нашу комнату и ложусь на диван. Тут я начинаю прислушиваться к своему нездоровью, а, слава богу, долго прислушиваться мне не надо: открывается сердцебиение, кружится голова, немеет рука — и мерещится, что я уже больше не встану. Обычно, наблюдая эту мою тоску, Вера задается вопросом: согласился ли бы я выполнять свою работу бесплатно? Разумеется, сама Вера отвечает на него положительно, забывая, что даже из самого идеального брака было бы недальновидно убрать плотский элемент. Однако и с ним одним далеко не уедешь: о предстоящем отпуске я думаю с ужасом.
Несколько раз Вера появляется в комнате, смотрит на меня, вздыхает и наконец говорит, чтобы я забирал свой «подарок»— то есть садился работать. Я уверяю ее, что вовсе этого не хочу, но она уже открывает мой стол, достает машинку.
— Иди,— тихо зовет она, видя, что я продолжаю лежать.— Я не сержусь.
Я делаю первую попытку подняться. Живот мой растет как на дрожжах, и, казалось бы, сместившийся книзу центр тяжести должен помогать мне вставать с дивана... Увы, этого не происходит.
— Что с твоей ногой?! — пугается Вера, когда наконец я встаю и направляюсь к столу.
— Как что? — спрашиваю я, останавливаясь и ощупывая свои ноги.
Вера велит мне несколько раз пройти мимо нее, находит, что правую ногу я определенно приволакиваю, и сердится, что я не чувствую этого сам.
— Пустяки,— говорю я, пытаясь маршировать, и объясняю, что просто каждому человеку необходимо утром немножко размяться.
Вера бросается к телефону, о моей походке сообщается Жене, притом таким тоном, будто еще вчера я соревновался в беге.
— Поздравляю тебя! — говорит мне Вера, кладя трубку.— Немедленно в постель!
Я обличаю мнительность сестер, пытаюсь шутить. Но уж Вере не нравится и моя речь, она хватается за голову и благодарит меня за «новогодний подарок».
Наконец, раздетый и укрытый, я лежу на своем диване, а Вера пытается дозвониться на станцию < Скорой помощи». Попутно, разумеется, она вспоминает работающего на одной из таких станций Гришиного приятеля, главная заповедь которого «Не спеши!». Я же нахожусь в том приподнятом настроении, когда тебе говорят, что ты болен, за тебя беспокоятся, а ты не находишь для этого беспокойства достаточных оснований и, следовательно, испытываешь двойное удовлетворение: во-первых, оттого, что здоров, а во-вторых, оттого, что кому-то дорог. Я обещаю Вере всех пережить, хвалюсь, что одним из немногих бежал от недавнего нашествия гриппа, а в заключение высказываю уверенность в том, что моя первая группа — вопиющая ошибка экспертизы. Вера затыкает уши, кричит, что не в силах вынести мое косноязычие, но по ее тону я понимаю: ни во что особенно серьезное не хочет верить и она. Желая поощрить это неверие, я хочу продемонстрировать свою правую ногу, но посланное ей распоряжение согнуться встречает полное неповиновение. Обескураженный изменой, я бросаюсь собрать остатки своего воинства, чтобы организовать оборону. Однако весь правый фланг в панике бежит, и скоро я перестаю чувствовать руку, половину лица. Я уже готов выбросить флаг полной капитуляции, когда вспоминаю, что машинку свою привожу в движение левой рукой. А ведь она меня пока не подводит.
Приезжают врач и сестра. Оба молоденькие, со знаками недосказанных дорогой новогодних впечатлений, и, провожая их ко мне, Вера боится одного: не оказалось бы, что зря побеспокоили... Мне измеряется давление, врач говорит что-то сестре и, пока та приготовляет укол, выходит с Верой в коридор. Секретничать в нашем панельном доме совершенно невозможно, я слышу осторожное Верино «Ну, доктор?..», а следом чирканье спички и сквозь затяжку: «А что бы вы хотели?..» — «Инсульт?!»
По наступившему молчанию я догадываюсь о своем диагнозе.
Мы остаемся одни с ворохом рецептов, с предписанием вызвать назавтра невропатолога участковой поликлиники, а главное, с «абсолютным покоем», заставившим Веру после тщетных попыток втащить меня на подушки тихо заплакать. Я намекаю, что, может быть, следует позвонить Грише — благо есть у нас Женин подарок. Но, видно, над этим выходом думала и сама Вера: она расстраивается еще больше и говорит, что вполне достаточно отравить жизнь ей одной.
Потихоньку Вера собирается в аптеку. Уже в дверях ее застает телефонный звонок. Вера машет на него рукой, но, прислушавшись, бросается к трубке.
— Гриша!..
Вера пытается взять себя в руки, сообщает, что я не совсем здоров, и долго не может объяснить, в чем дело. Но от Гриши так просто не отвертишься, и в конце концов Вера снова начинает плакать.
— Зачем — самолетом!..— всхлипывает она. Разумеется, после этого Гриша бежит на аэродром.

8
Чтобы понять, что значит для меня нуждаться в уходе, надо знать, сколько раз Вера злилась на меня за то, что во время еды я посягал на ее монополию прислуги: старался сам принести себе вилку или нож, вымыть тарелку и т.д. Как Африка, я поделен на разные сферы влияния: питает меня Вера, туалет отдан на откуп Грише. Желая облегчить последнее нам обоим, каждую процедуру мы превращаем в небольшую комедию, не ахти, правда, с каким юмором, зато готовности посмеяться хоть отбавляй. Сам поход Гриши в аптеку за судном совпал с получением из моего цеха уведомления о необходимости тщательно сберегать изготовленную продукцию. Это дало Грише повод сопроводить свою покупку следующей миниатюрой: «Согласно присланной инструкции о сохранении продукции, тебе сосуд я сей дарю — храни продукцию свою!»
Слыша в такие минуты мое веселье, Вера укоризненно качает головой: «Дай бог тебе, Сашенька, здоровья!.. Я бы этого не пережила...» Видно, она думает, что, если бы, отправляясь в свой рейс, я плакал, уход за мной был бы приятнее.
В беспрестанном лежании у меня, на манер младенцев, смещается чувство времени, поэтому ночью я бодрствую. Когда гасится свет и наша квартира засыпает, на меня снисходят воспоминания. Вспоминаю я свое учение и ежедневные Верины телеграммы, каждая из которых кончалась поцелуем, так что в конце концов состоявшая при ней цензором мать посоветовала послать поцелуев на рубль вперед и перестать повторяться... А вот я приезжаю на каникулы и, хвастая перед домочадцами столичным лоском, объявляю, что ежедневно езжу на трамвае. «Ты ездишь на трамвае? — скептически переспрашивает отец.— Ты ездишь на моей шее!»
Со всей живостью являются мне не только лица, события, но и цвета, запахи, звуки — все то, к чему давно уже я не возвращался. Представляю я ранний вечер на пасеке дяди, в глухой дроби падающих на прилетную доску пчел, щетину убранного поля, пронизанную множеством паутинок, перекатывающихся свинцовыми волнами под лучами заходящего солнца, клубничный запах жасмина... Или рисуется мне дождливый октябрьский день, на почках вербы тяжелые серебряные капли, и кажется, что верба цветет и на дворе весна.
Раз в неделю приходит невропатолог, сухонький старик в пенсне, еще земский врач. Постучав мне по коленкам молоточком, он садится писать очередной рецепт и, пригретый льющимся в окно мартовским солнцем, блаженно затихает. Его измученный дотошностью пациентов облик выражает единственную просьбу, с которой обращался Диоген к моему царственному тезке: «Не закрывайте мне солнце!» — и я никак не решаюсь задать свой вопрос: смогу ли я еще поработать?.. Впрочем, удерживает меня не столько отрешенность моего Диогена, сколько возможный отрицательный ответ. Других же вопросов у меня нет. Молчит и Вера, Гриша строжайше запретил ей лезть к врачам с расспросами, а к сестрам — с конфетами или рублями.
Сидя, доктор успевает вздремнуть, приходя в себя, осторожно оглядывается, боясь, не уличили бы его старость, и уходит. Я замечаю, что нелюбопытство нашего дома начинает его интриговать: во всяком случае, он обретает дар речи и даже обращается ко мне по имени-отчеству, имея шпаргалкой историю болезни.
Ободренный таким проявлением симпатии, я решаюсь на разведку. Когда в очередной раз Вера готовится проводить доктора к пальто, я задерживаю его возле моего дивана и говорю, что у меня есть к нему вопрос, При этом Вера виновато разводит руками, будто извиняясь за неуместность предстоящего вопроса, и доктор пугается, полагая, видно, что, подобно Нине Степановне, я поинтересуюсь, уж не вечно ли собирается он работать? Понимая его состояние и вместе с тем боясь предложить свой вопрос прямо, я никак не могу выдавить что-либо удобопонятное. Доктор вконец теряется, и приходится брать в переводчики Веру. Она злится на мою беспомощность и, оставляя свою дипломатию, на которую я так рассчитывал, решительно ведет доктора к столу, достает машинку, говорит, что я буквально помешан на своей работе и главный вопрос моей жизни состоит в том, смогу ли я снова заняться этим? Все это говорится сердито, мол, она-то понимает, что ни о какой работе не может быть и речи, но ведь с ее мнением здесь не считаются.
Между тем доктор вникает в технологию, просит показать сырье, собственноручно делает несколько заколок и, вручая их мне на оценку, высказывает предположение, что на такую индустрию меня еще хватит.
— Теперь он окончательно задурит мне голову! — объявляет Вера и бросается благодарить моего благовестителя.
Прогноз доктора стал моим лучшим лекарством. Не проходит и месяца, как в присутствии всей семьи я спускаю ноги с дивана и долго еще не решаюсь поставить их в шлепанцы, будто подо мною Луна. Еще и сейчас Вера любит демонстрировать, как я учился ходить, чем повергает Алика в неописуемый восторг. И хотя она утверждает, что дистанция между мною теперь и мною д о болезни еще больше, нежели между мною до болезни и совершенно здоровым человеком, я чувствую себя счастливым.
Вместо невропатолога ходит ко мне женщина, участковый терапевт. Как и наши молодые, она имеет сына-второклассника и каждый свой визит начинает дифирамбами сохранившейся Лизиной юности.
— Что же мне с вами делать?.. — расстраивается она на исходе третьего месяца моей болезни, и, не понимая ее сомнений, Вера подсаживается к столу. Выясняется, что продлевать мне бюллетень больше нельзя. Когда человек столько болеет, его обычно переводят на инвалидность. Но ведь я и так инвалид первой группы и получаю пенсию... Вера успокаивает ее, что бюллетень можно смело закрыть: нам еще полагается очередной отпуск, а если его не хватит, мы возьмем сколько нужно за свой счет.
Бюллетень был закрыт с условием, что завтра Вера заглянет в поликлинику, поскольку дело мое все же не совсем обычное.
На следующий день, едва дождавшись Алика из школы, Вера собирается везти мой бюллетень и заявление об отпуске. Прощаясь, она торжественно поздравляет меня, что уж я — не болящий, а без пяти минут отпускник и (даже в худшем случае!) без каких-нибудь нескольких месяцев — производственник... Ликовать, когда ей предстоит совершить вылазку в цех, притом одной, было бы кощунством — я пытаюсь сделать озабоченное лицо, чтобы показать, насколько понимаю эту жертву. Но Вера тянется к моему уху и шепчет, что после моего инсульта уже никакой Нины Степановны не боится.
Проводив ее до дверей, я мысленно следую и дальше. Вот, тронутая моим возбуждением, Вера улыбается в лифте, как улыбаются осчастливленному копеечной игрушкой ребенку, вот воинственно распахивает дверь на улицу, словно там притаился некто, задумавший отнять у меня мою радость, и останавливается перед буйно разлившимся нашим мартовским двором, еще слабо знакомым со снегоуборочной техникой... Когда Вера пристает к противоположному берегу, порох ее слегка подмочен, так что, сев в метро, она уже боится, нет ли в наших бумагах какого-нибудь изъяна, и устраивает ревизию.
Прежде чем идти в бухгалтерию, нужно выяснить у приемщиц, сколько за мной числится сырья, и специально для Нины Степановны у Веры припасен снаряд: мол, за все время моей болезни никто не справился обо мне хотя бы по телефону... Снарядом этим можно выстрелить, но нельзя поразить, тогда как ответный залп будет неотразим. Подсчитывая мою задолженность, Нина Степановна осторожно справится, неужели нам не довольно одного удара?..
В таких случаях идут врукопашную. Думаю, ни один Чацкий не произносил с таким жаром «Вон из Москвы!..», каким сопроводит Вера признание, как опостылели ей мои заколки, что готова доплачивать, только бы избавиться от этой мастерской на дому, которую терпит-то исключительно как трудотерапию. И — пусть не окончательное! — перемирие все же будет достигнуто.
Незаметно наступает вечер.
— Теперь я понимаю твое состояние, когда играет «Динамо», а ни по радио, ни по телевизору нет трансляции... — говорю я вернувшемуся Грише. Я рассказываю, что мать уехала еще днем и до сих пор от нее ни слуху ни духу, а ведь мне интересно знать... Своим молчанием Гриша дает понять, что волноваться мне нечего и уж во всяком случае сравнение мое неудачно. Оказывается, «Динамо» играет как раз сейчас, а репортажа действительно не предвидится. Гриша раздраженно листает программу радио и, разумеется, наскребает на критику: не знаю ли я, из каких соображений передачу для воинов армии и флота начинают в двадцать три часа, когда во всех казармах дается отбой?
И все-таки, чтобы Вера ушла на целый день и не позвонила?! Перемножив оба эти условия, я получаю комбинацию, вмиг поднявшую меня с дивана... Как мог я забыть излюбленную формулу Вериного оптимизма: самые большие неприятности приходят оттуда, откуда их не ждешь! «Если со мной что-то случится...» — слышится мне Верин рефрен, который я привык пропускать мимо ушей. Скоро и в кухне начинается неприкаянное хождение, по временам обрывающееся у балконной двери.
Приходит с работы Лиза.
— Что случилось?! — спрашивает она на кухне.
— Страшного ничего... Что я могу сделать, если людям нравится волноваться безо всякой причины?.. — Дальше Гриша переходит на шепот, и в конце концов улицу с кухни высматривают четверо: Гриша, Лиза, Алик и Джага.
— Где бабушка?.. Ищи бабушку, Джага! — просит Алик.
— А ну — на место! — срывается Гриша, словно вспомнив, кто отравил матери последние годы.
Уж слишком поспешно бросается Джага из кухни, и в следующее мгновение я слышу повернувшийся в замке ключ.
— Кажется, кто-то любил звонить по телефону?.. — идет Гриша к матери, чтобы взять сумки.
Не раздеваясь, Вера направляется в нашу комнату, где я, так и не рискнув добираться до дивана, стою, опершись рукой о подоконник.
— Только не волнуйся... — говорит мне Вера, как будто теперь, когда она здесь, у меня могут быть какие-то волнения! Всем своим видом она дает понять, что ввиду чрезвычайности предстоящего сообщения необходим семейный совет.
Пока она снимает пальто, входят Гриша, Лиза и Алик, причем Гриша закрывает дверь на задвижку (исключение из числа участников совещания Джаги должно подчеркнуть серьезность обсуждаемого вопроса).
Вопрос этот выглядит так. Забежав на обратном пути из цеха в поликлинику, Вера застала нашего милого доктора в слезах — оказалось, что, закрыв мне бюллетень, та получила выговор, поскольку тем самым санкционировала мое возвращение к работе. «Если завтра, приступив к работе, он умрет, кто будет нести ответственность?!» Этот довод главный врач повторил Вере, причем обещал сообщить его и в цех.
— «Поймите, ваш муж — старый больной человек. Ему не работать нужно, а отдыхать...»—Процитировав окончание речи главного врача, Вера с надеждой смотрит на меня,— может быть, и в самом деле с этим следует согласиться?.. Во мне же восхитительной музыкой звучит и звучит ее голос: Вера со мной! — в свете этого какое может иметь значение все остальное.
— Ты ставишь вопрос так, будто существует альтернатива,— замечает Гриша матери.— Поймите, второго не дано! Надо мыслить ситуативно. Сложилась ситуация: работать больше нельзя. Я понимаю их: кому охота брать на себя ответственность? — Гриша останавливается против меня, словно я должен это подтвердить.— Я еще не уверен, что этим инсультом ты не обязан своим заколкам. Сидеть с утра до ночи за столом... Пожалей мать... Всех пас, наконец. Кто будет рассказывать внукам, как их храбрый родитель не боялся бомбежки?.. — Гриша подходит к Лизе и обнимает ее за плечи.— Вот... ради такого случая жена разрешает обнародовать: в обозримом будущем аудитория твоих слушателей несколько расширится...
— Лиза!.. — опускается на стул Вера (похоже, на сегодня впечатлений ей достаточно).— Это правда?!
— Папа же сказал,— говорит Алик, не привыкший, чтобы Гришины слова ставились под сомнение.
— Не встревай, когда говорят взрослые! При чем тут папа!.. — Вера бросается к Лизе.
— Ты слышишь, какого о тебе здесь мнения? — тормошит Гриша жену.
— Нет, правда, Александр Михайлович, мы все вас так любим!.. — подходит ко мне зардевшаяся Лиза.— Мы очень хотим, чтобы вы... были с нами.
— И буду!..— обещаю я, благодарно целуя невестку.— Я всегда буду с вами.
— Стало быть, слушали и постановили: мастерскую без мотора закрыть!.. — Гриша выходит из комнаты.
— По-видимому,— говорю я.
Гриша возвращается с коробкой из-под стиральных порошков. В торжественной обстановке он начинает складывать в нее все три машинки (новую и две старые), оставшиеся костыли, мешочек с пленкой.
— Родственников и знакомых прошу прощаться!.. До востребования все это будет храниться в стенном шкафу.
Пока сын перевязывает коробку, Вера стоит рядом со мной, желая, очевидно, облегчить мне эту процедуру.
— Коробочки забыли!.. — Алик бросается на кухню и приносит пять коробочек, в которые сортировал пленку по цветам.— Давайте оставим их на память... как в музее...
— Не вижу к тому препятствий,— Гриша отправляется спрятать коробку.
— Деда... — подсаживается ко мне на диван Алик.— Ты очень огорчаешься?
— Я?.. Кто тебе это сказал... — обнимаю я внука.— Потом — ведь у тебя будет брат... Ты понял?
— Понял... — в голосе Алика не слышно особого энтузиазма.— Еще, может быть,— девчонка...
...Итак, как говорится, я попрощался с берегом и перешел на корабль... Однако берег еще вот он, поэтому на следующее утро в начале седьмого я, по привычке, просыпаюсь и даже начинаю обдумывать, как бы это потише встать, покуда не вспоминаю, что торопиться мне больше некуда. Чтобы утешиться, я пробую думать о том, что, в сущности, заколки мои себя изжили, что, в конце концов, эти шестьдесят — семьдесят рублей давно уже не играют в нашем бюджете той роли, которая когда-то так вдохновляла меня, и что куда больше этих денег стоит покой домашних — не очень-то им приятно видеть меня за столом с утра до ночи... И тем не менее... будто затерявшийся костылик торчит в душе. Разве, поскребывает он меня, дело в деньгах?! Разве существуют деньги, в которые можно уместить ощущение жизни: твои ранние вставания, похищения машинки, тревогу, какого числа привезут работу, поездки с Верой на «Бауманскую», шофера Сашу, Ингу, Нину Степановну, десятки людей с чемоданами — твоих сослуживцев; деловую походку, которой по праву возвращаешься ты в дом, мимо гуляющих на лавочке своих сверстников, наконец, юношеское засыпание после трудов праведных, когда, прошмыгнув приятным покалыванием, располагается в тебе сон?
Стоп!.. — велю я себе остановиться. Не учил ли философ не жалеть о том, что невозможно?.. А двадцать четыре тысячи в месяц тебе уже вряд ли по силам. Конечно, норма эта — чисто символическая, никто бы не стал тебе пенять, если бы ты давал и половину. Но то была бы уже не работа, а баловство ..
Вывод этот хорош тем, что замыкает все на себя: загвоздка не в «дяде», а только в тебе самом.
Я поворачиваюсь на бок, чтобы попытаться уснуть... На улице светло; воробьиное пробуждение сливается с повизгиванием колесной сумки, которую тянет через двор почтальон, с какими-то еще странными, будто знакомыми звуками, не пускающими меня забыться... Определенно Джага что-то терзает на кухне. Унять бы, пока не проснулась Вера.
Я повторяю уже несколько позабытую процедуру укрощения дивана и, нащупав на столике очки, выхожу на кухню.
— Алик!.. Ты что здесь делаешь?!
Я надеваю очки и тут только замечаю на столе свою машинку, коробку с костылями, раскрытый мешочек с пленкой.
— Ты только им не говори... — предупреждает Алик.— Ведь твои заколки могу делать я.
— Кому это им?! — За моей спиной вырастает Гриша, я слышу, как за мужем спешит Лиза, в довершение же всего на кухне появляется Вера в ночной рубашке.
— Ну-ка, давай в постель!.. Будем считать, что этот урок твой отец усвоил...— Вынув босоногого Алика из-за стола, Гриша передает его на руки Лизе и садится at. мою машинку.— Сегодня я сам схожу в поликлинику. Хочу посмотреть, как они не закроют мне твой бюллетень...
— В конце концов,— отворачивается Вера к косяку,— разве где-нибудь сказано, что мы... не имеем права ему помогать?..
— Она плачет... — шепчет Алик матери.
— Плачет,— соглашается Вера, пытаясь улыбнуться.— Потому что твоя глупая бабушка думает, что, если утром папа будет помогать дедушке делать заколки, то кто же тогда станет гулять с вашим Джагой?..

* * *
Отец умер осенью, не дожив двух недель до рождения внучки. Все предшествующие месяцы мы регулярно выполняли план: вечером, у телевизора, мать, Лиза и Алик нанизывали пленку, утром за каких-нибудь полтора часа я пропускал все через машинку, а днем отец надевал заколки на карточки и был нашим ОТК...
И все-таки создавалось впечатление, что прежний энтузиазм его покинул: за работой он сидел с отрешенно-снисходительным выражением, словно понимая, что миссия его на этой земле уже выполнена. Это выражение пугало меня, особенно когда, казалось — ни с того ни с сего, он начинал мечтательно улыбаться и шевелить губами, а однажды я застал его за какой-то тетрадью, которую он неловко сунул в ящик стола. Не желая расстраивать мать, я ничего не сказал ей про тетрадь, тем более что она наверняка знала об этом странном занятии и, раз молчала, следовательно, тоже ничего хорошего в нем не усматривала.
Еще только один раз видел я у отца прежнее рабочее выражение — уже в больнице. Добивая свою диссертацию, я сидел отпуск на пустой даче, куда теща и привезла мне записку от матери, что она не решалась меня отвлекать, но что у отца «обширнейший инфаркт», что уже неделя, как он в больнице, и врачи считают, что «сыну лучше находиться поблизости»... Я бросился в город и, отправляясь к отцу на ночь, успел надеть несколько карточек (благо, зажим приготовила Лиза). Мне казалось, что, пока наша фирма функционирует, отец будет жить.
Знакомое выражение промелькнуло у отца не тогда, когда непривычно белыми руками он взял привезенные на аттестацию карточки, а когда, передав их, по просьбе соседей по палате, на всеобщее обозрение, услыхал: «Вот и за это деньги платят...» — и утвердительно закивал головой.
Разбирая вещи отца, я хотел что-нибудь взять на память, но скоро убедился, что вещей, которые бы хоть чем-нибудь напоминали о нем, в нашем доме не существует (машинки и оставшееся сырье следовало возвратить в цех, о чем нам несколько раз звонили). Все, что отец имел, было куплено вовсе не по его инициативе, мною или матерью, и радовался он этому, конечно, лишь не желая нас огорчать.
Уже в конце, открыв старую папку с копиями нарядов за все одиннадцать лет, я обнаружил знакомую тетрадь и, читая нашу жизнь, объяснил себе так смущавшую меня в последние месяцы отцовскую улыбку. Не скрою, сперва мне показалось странным название: что же, собственно, завещается?.. Но чем дальше, тем, хочу думать, больше я понимаю его.
С тех пор прошло почти восемь лет. Маленькая Женя готовится перейти во второй класс, Алик заканчивает школу, собираясь посвятить себя зоологии. Лиза защитила диссертацию. Теперь она — кандидат наук. Я же затею эту оставил, находя, что, покуда не отыщу по-настоящему интересующую меня тему, будет значительно полезнее лишний час посидеть с детьми или помочь матери и Лизе по хозяйству. Урывками между кулинарными баталиями и очередями мать по-прежнему пишет свои аннотации. Когда у нее выдается менее занятый день, мы едем в Востряково и почти всегда встречаем Марусю Карповну, навещающую Максима Борисовича (очередной ее брак так и не состоялся).
— Вот вы взяли лейку... — останавливает она нас неподалеку от будки проката инвентаря.— А разве уже включили воду?..
Тут только и мы начинаем понимать, что наличие в прокате лейки еще не означает наличия воды в кладбищенском водопроводе.
Уложенная бетонными плитками дорожка бежит в разросшемся кустарнике к серому памятнику, с которого сквозь толстые стекла очков смотрит на нас мой отец.
— ...Я часто думаю,— рассуждает мать, выбирая из цветника прошлогодние листья,— почему папа никогда не говорил о своей прежней работе? Разве он ее меньше любил!.. И мне кажется, я теперь понимаю... Помнишь: «Не жалеть о том, что невозможно...»
Собираясь в обратный путь, она достает зеркальце, чтобы припудрить щеки, и, глядя в него, всегда замечает, что все больше и больше напоминает себе «нашего папу». Впрочем, она уверяет, что часто ей напоминают его и глаза уже стареющего Джаги.
— Я все время разговариваю с ним,— в последний раз оглядывается мать назад перед тем, как нам свернуть на главную аллею.— Сашенька, говорю ему сегодня утром, видишь, как долго я к тебе не выбиралась!.. А в ответ — совершенно его интонация: «Какие могут быть разговоры! У тебя столько дел. У тебя — дети... Думай о них. Им ты нужнее».

Текст подготовлен по изданию:
Борис Золотарев. Нам позвонят. Повести и рассказы. М.: Советский писатель, 1981. С. 127 - 185

Борис Золотарев. Вместо завещания. Гл. 5 и 6

2007-12-15T10:09:51Z

5
Утром двадцать восьмого Вера походит на новобранца, собравшегося на призывной пункт: сквозь навеянную расставанием с домом тихую грусть уже видать армейскую твердость. Однако я не обольщаюсь этой твердостью и, даже напротив, с объективностью старого служаки отмечаю, что боевой дух моих солдат невысок.
— Когда мы будем возвращаться, напомни мне купить бутылку подсолнечного масла,— просит Вера, открывая, что помыслы ее только об отступлении.
Наконец мы выходим из дому. Вечером, когда наше путешествие облачится в легкомысленный наряд воспоминания, детям предстоит вдоволь посмеяться над Вериной пантомимой «Папа, мама, заколки и гололед». Пока же Вера мало чем напоминает будущего пародиста. В одной руке у нее чемоданчик с заколками, в другой — я, причем, боясь поскользнуться, Вера стремится совмещать два дела: не только поддерживать меня, но за меня же и держаться. Желая ободрить ее, я говорю, что, коль в своем новом районе дождались мы метро и телефона, надо думать, доживем мы и до того времени, когда дорогу к метро станут посыпать песком. Но перспектива прогресса не согревает Веру, и скоро она начинает сердиться на мою неловкость, на одышку, словно я пригласил ее погулять.
По мере того как поезд везет нас к «Бауманской», Вера теряет остатки своего мужества, я же начинаю ощущать себя настоящим производственником, горячо рассказываю, что в чемодане пять тысяч девятьсот, а это значит, что всего без сотни у меня целых двадцать шесть тысяч! Вера наклоняется ко мне и просит говорить тише, потому что кругом могут подумать, будто мы какие-нибудь валютчики.
Путь от метро до цеха знаком мне настолько, что, потеряй я свои три процента, легко проделаю его без посторонней помощи. Первый переулок налево, затем третий направо и направо же первая подворотня, открывающаяся крутым подъемом. Чтобы справиться с ним, лучше опереться о стену. Наконец — четыре ступеньки в подвал, и мы на месте.
Узкий коридор набит людьми с чемоданами, отчего напоминает вокзальный закуток. Вере полезно убедиться в том, что выполнить план стараюсь не я один.
Мы становимся в очередь, как раз против приклеенной к стене схемы восьмого маршрута машины, развозящей сырье по надомникам. Продвигаясь с очередью, мы минем еще семь маршрутов, галерею передовиков, в которой имеется и мой портрет, а перед самой комнатой приемщиц я попрошу Веру прочесть мне содержание нового объявления. Оно будет начинаться так: «Товарищи незрячие!» С некоторых пор слово «слепой» официально в нашей системе не применяется, так что, видимо, в конце концов соответствующая поправка будет внесена и в название самого общества.
Перед галереей передовиков на Веру наталкивается наша Инга и бросается к ней с объятиями.
— Можете меня поздравить... — таинственно сообщает она.— Я выхожу замуж!
Эту новость знают в цехе лет шесть, знают, что Ингин жених «непьет-некурит», подарил ей обручальное кольцо, беда лишь в том, что в загсе тоже очередь, и расписываться им назначили на середину следующего месяца. Судя по тому, что заработанные деньги у Инги регулярно кто-то забирает, для своих объявлений она имеет известные основания.
— Желаю вам счастья! — торжественно говорит Вера, и Инга принимается посвящать ее в планы будущей семейной жизни. Найти слушателя в цеху Инге отнюдь не просто; особенно не жалуют ее приемщицы и, взяв работу, гонят домой и грозятся милицией.
— Мой вам совет, — подытоживает Вера, — меньше рассказывайте об этом. Ведь можно сглазить...
Видно, в Вериных словах Инга находит резон, потому что, порывисто ее чмокнув, хватает свои пустые сумки и начинает протискиваться к выходу.
Часа через полтора мы предстаем перед Ниной Степановной.
Вера ставит на барьер чемодан и, разумеется, тут же получает на вид, что пока еще у нас не работает — пусть пропустит вперед мужа. За спиной Нины Степановны, где сидят еще четыре приемщицы, слышится оживление.
Пять тысяч девятьсот — это сто восемнадцать карточек, и каждую из них Нина Степановна должна проверить, заменяя не понравившиеся ей заколки. На сей раз, кажется, все идет гладко. Но Нина Степановна не спешит меня отпускать и, как бы между делом, справляется, сколько мне лет. Растерявшись, я говорю, что около семидесяти, и Вера бросается меня поправлять — пока что мне только шестьдесят восемь. За спиной у Нины Степановны дружно хмыкают, а она, многозначительно косясь в сторону Веры, интересуется, уж не вечно ли собираюсь я работать?.. Еще большее оживление, поэтому, обернувшись назад, Нина Степановна строго объявляет, что дай бог, чтобы наши молодые, и не только надомники, относились к делу так, как Александр Михайлович!.. Затем она замечает, что все же не зря посылала ко мне мастера: последняя моя продукция — хоть на выставку, и в заключение желает мне счастливого Нового года. Поскольку с поздравлениями к ней выскакивает Вера, Нина Степановна спешит отослать меня в бухгалтерию,
— Кость на кость, кость долой, расписался — и под конвой! — смеется бухгалтер Павел Иванович, одной рукой подсчитывая на счетах мои заработки, а другой протягивая для ознакомления график отпусков. Вера вздыхает, что опять зимой, и заикается, нельзя ли перенести хотя бы на май.
Павел Иванович советует писать заявление.
...— Все-таки шестьдесят семь рублей,— говорю я Вере, спускаясь следом за ней к переулку.— И пенсия — семьдесят!
Вера молчит, желая показать, что если из заприходованных сумм вычесть, во что обошлась ей эта поездка, то останется один пшик.
— У караибов есть мужской и женский язык, — говорит она, когда мы выбираемся на тротуар и принимаем походный порядок.— Один и тот же предмет мужчина и женщина называют по-разному. Ты удивляешься, а мне это очень понятно. То, что вы с Гришей считаете «доходом», для нас с Лизой всего лишь предстоящий расход.
Вера начинает считать наши прорехи, испрашивая относительно каждой мое мнение, я, естественно, со всем соглашаюсь, и в конце концов она вздыхает, что я — святой, ибо единственное удовольствие, которое я получаю от своих денег, сводится к тому, чтобы отдать их ей.
— Вот что нужно купить! — спохватывается Вера и останавливается, словно, вырабатывая свою финансовую политику, мы упустили важнейшую статью расходов.— У нас же нет ножа для мясорубки! Вернее, есть, но тупой...
Кажется, не бог весть какое дело спросить: есть ли в продаже ножи для мясорубки. Но Вера не любит доставлять людям хлопоты. Поэтому мы обходим все прилавки (у Веры тоже очки), прежде чем, простояв возле последнего из них несколько минут, дающих, как ей кажется, право обеспокоить продавца, Вера наконец решается:
— Простите, пожалуйста, у вас есть ножи для мясорубки?
— Смотрите на витрину!
С виноватым видом Вера усугубляет свои поиски, включаюсь в эти поиски и я.
— По-моему, они стоили тридцать пять копеек... — Вспоминая эту подробность, Вера пытается наладить контакт с продавщицей, как бы давая понять, что и сама не чужда реализации хозяйственных товаров. Но ответа из-за прилавка не следует, и Вера сдается на милость победителя.
— Простите, что-то я не нахожу... А где они?..
— Их нет.
Кто думает, что на Вере можно ездить верхом, тот не знает Веру! Мы — мирные люди, но...
— Стыдно, девушка!.. (Мне кажется, что весь магазин оборачивается в нашу сторону, но, уж если Вера вступается за справедливость, ее этим не смутишь.) Перед вами два пожилых человека, а вам трудно лишний раз открыть рот!..
Выслушивая подобные истории, Женин Яков говорит, что все дело тут в том, что мы «не боремся» и, в частности, напрасно игнорируем такое эффективное оружие, как «Книга жалоб и предложений». Сам Яков является постоянным автором этих книг, причем впоследствии неизменно обнаруживает перемены к лучшему. Недавно, после посещения Востряковского кладбища, в конторе которого в свое время он также оставил по себе память, Яков с удовлетворением отмечал, что, против прежнего, дело ведется куда как организованнее: приехали к уже готовой могиле, и, сделав свое нелегкое дело, рабочие тут же ушли, никто не вымогал никаких денег, а у выхода дожидался автобус, чтобы развести людей по домам,
Из почтового ящика Вера извлекает обширную корреспонденцию. Ее сослуживицы-пенсионерки, дирекция, местком и совет ветеранов библиотеки, отдел рекомендательной библиографии, Лизина родня, мой комбинат — все хотят нас поздравить.
— Бедная почта!.. — Вера сокрушенно качает головой и, пока мы поднимаемся в лифте, читает вслух одно из посланий: — «Пусть ваша жизнь будет ярка и лучезарна, как этот веселый праздник!»...
По неизменно бодрому перу я узнаю проживающего в Харькове Вериного двоюродного брата Семена. Даже в поздравительных открытках он не обходится без постскриптума:
— «...Мы все время болеем. Состояние братьев также неважное: Илья уже не встает с постели, нуждается в уходе. С Мотей лучше — у него старческое слабоумие».
— Кто это купил елку!.. — По оставшейся от наших худших времен привычке радоваться каждой покупке Вера открывает дверь квартиры в приподнятом настроении.
— Если ты называешь это елкой, то я... — Гриша специально брал сегодня свободный день, но, судя по мрачности, с какой он кивает в угол передней, полного удовлетворения от своего похода у него нет.
— Ну почему?! — Наконец-то вынув из двери ключ, Вера идет к елке, стараясь при виде этого скелета не пустить на лицо разочарование.— Она... очень зеленая...
— «Арбуз очень сочный, а дыня очень ароматная...» — цитирует Гриша одну из Вериных оценок, сделавшихся в нашей семье поговоркой. Осенью он принес едва розовый арбуз и совершенно ватную дыню, но и в них Вера усмотрела достоинства.
Коротенький звонок в дверь. Давая понять, что только этого визита не хватало, Гриша скрывается на своей половине, забирая с собой Джагу.
— ...Где это вы купили такую хурму?! — У меня создается впечатление, что содержимое Вериных сумок Маруся Карповна знает еще за дверью. — Всё вы где-то покупаете! — восхищается она, будто (понимая, что это нескромно) и не претендует на то, чтобы ей был открыт таинственный источник отоваривания.
— Бог с вами, Марусенька! Ее полно на каждом углу.
Услыхав про хурму, Гриша нарушает свое добровольное изгнание и выходит на кухню, где, зная про его слабость, Вера уже успела вымыть несколько плодов.
— Старая мамочка, как старая половая тряпка, всегда пригодится,— замечает Маруся Карповна. — Нет, все-таки вы мне не говорите — вы умеете жить! Ей бы недельку дать полежать...
— «Недельку!» — смеется Вера. — Такие астрономические сроки не для нас. Завтра этой хурмы уже не будет... Да!.. — спохватывается Вера, перестраиваясь на подобающий предстоящему сообщению тон, — Ведь я звонила...
— Вашему профессору! — уточняет Маруся Карповна. — Ну? Что он сказал?..
— Он умер, Марусенька... Я вам говорила: он уже был такой старенький... (Вряд ли Маруся Карловна поймет доставшийся ей укор). Три месяца, как кремировали, и жена жалуется, что ей все же удается заказать мраморную доску с надписью.
— Во-первых, не кремировали, а подвергли кремации. — Во-вторых, куда торопиться?.. А в-третьих, пусть она скажет, что она — от меня, и доска будет готова через неделю... — Маруся Карловна дает понять, что ее протекция — вещь более надежная, чем Верина.
И все-таки сегодня нашей небожительнице определенно чего-то недостает! Обычно в каждой нотке ее голоса, наряду с сознанием своего могущества, сквозила радость предвкушения, словно вот-вот Маруся Карловна должна была встретить свое счастье. Конечно, нельзя сказать, что указанные компоненты исчезли вовсе. Но звучат они как бы на регистр ниже, будто утеряна путеводная нить.
Некоторое время на кухне царит молчание, наконец Маруся Карловна перестает расхаживать и сообщает:
— Перестал звонить!.. Даже не понимаю: чем я могу ему не подойти?
— Может быть, он... не совсем здоров? — пытается успокаивать Вера. — Знаете, в нашем возрасте...
— Что вы! — отмахивается Маруся Карловна. — Абсолютно здоров! Я специально три раза варила ем> острый суп — узнать, не диетик ли.
— Ну так, значит, позвонит! — Вера старается показать, что другой исход здесь совершенно исключен.
— Вы же понимаете, что я ему подхожу! — взбадривается Маруся Карловна. — Он говорит, что у него была жена, которую он любил... Да пусть хоть сто жен! Кого это должно интересовать? Вообще, я вам скажу, мужчины любят поплакаться... Как будто мне потерять Максима Борисовича было — тьфу!.. Нужно же жить... Кажется, это — ваш внук...
— Саша! — кричит Вера, намекая, что прерывать такой разговор ей неудобно.— Открой дверь!
Вместо Алика в переднюю вплывает роскошная елка. За ней — торжественный Василий.
— Это вам, — отдает он мне елку. — Супруга дома?..
Василий лезет в карман, справедливо полагая, что изъятые из семейного бюджета суммы должны быть возвращены только хозяйке.
— Дома, дома!.. — спешит в прихожую растроганная Вера. — Ну зачем вы себя затруднили! Большое вам спасибо!.. А то видите, какой же это Новый год (Вера показывает на расхваленную ею Гришину покупку). — Но, ей-богу, мне даже неловко... Нет-нет! — открещивается Вера от протянутой Василием трешницы. — Вы же потратились!
— Это — другие дела, — вручает Василий деньги.— С наступающим вас!..
Последующие полчаса в нашей семье посвящаются обсуждению того, какой прекрасный человек наш сосед. При этом отмечается, что, в каком бы состоянии он ни занимал деньги, они всегда возвращаются по принадлежности (Вера), что мне на машинку он наклеил суконочку, чтоб не стучала и не ездила по столу во время работы (это, конечно, я).
— У вас так много «прекрасных людей», что можно спутать, — включается в обсуждение Гриша. Но в конце концов вкладывает в нашу копилку и он, замечая, что Василий — единственный из соседей, на кого не лает Джага.
— Вот эт-то елка! Вася принес?
— Не Вася, а Василий Алексеевич, — осаживает Гриша возвратившегося из школы сына. — Повтори, дабы не забыть.
— Василий Алексеевич...
— И не шепелявь — будешь диктором, как Левитан. Дневник дали?
— Да-ли... — Алик делает вид, что занят елкой.
— Из чего я заключаю, что называть тебя отличником преждевременно?
— Преждевременно, — соглашается Алик.
— Он — хорошист! — объясняет Вера.
— Слышишь, отрок, какое требуется насилие над родным языком, чтобы обозвать тебя попристойнее? А ведь наша бабушка когда-то писала стихи. Давай, что ли, наряжать?..
— Если бы мне когда-нибудь сказали, что мы доживем до такой елки...
По дрогнувшему голосу Веры я понимаю, что и она вспомнила Арбат: наши семь метров, расписанную голубыми цветами фаянсовую раковину на кухне («Братья Джонсон и Хепли, компания с ограниченной ответственностью»), висящий в коридоре обшарпанный телефон. Настольной конструкции, он был рожден для солидной кабинетной жизни. Однако, когда через несколько дней после вселения Кузьмы Петровича пришел монтер, чтобы, установив на генеральском столе, организовать жизнь этого аппарата в прямом соответствии с его назначением, прочие пять комнат нашей квартиры возроптали. В результате — Кузьма Петрович согласился повесить телефон в коридоре, для общего пользования, понимая, что не век коротать генералу в общежитии. Скоро действительно он съехал (оставив комнату, на которую так рассчитывали мы, теще), чтобы теперь, схоронив и тещу, и жену, быть потесненным из своей обители дочерью и возвратиться в ту же комнату, правда, с проведенным из коридора параллельно отдельным аппаратом.
— Собственно, диссертацию следовало бы писать тебе. — Спустив с антресолей коробку елочных игрушек, Гриша останавливается на пороге нашей комнаты и некоторое время наблюдает, как я надеваю пленки. — Говорю так потому, что ты получаешь удовольствие от своих заколок... А чтобы поведать человечеству о предмете что-нибудь дельное, предмет этот необходимо любить. На худой конец — ненавидеть. Тогда садишься и пишешь «Апологию истории». Или, скажем, «Записки еретика»! У меня же... Понимаешь, то, что есть в моей писанине верного, увы, не ново. А что в ней ново, то, скорее всего, неверно... Ты бы включил свет.
Гриша подходит к моему столу и зажигает лампу.
Считается, что дух праздников не располагает к работе. У меня же наоборот: всякий раз, как квартира наша вскипает приготовлениями, я подтягиваюсь, словно пограничник в дозоре, от усердия которого зависит покой сограждан. Дети собирают елку, на кухне натирается хрен, а я нанизываю и нанизываю пленку, и на душе радостно от сознания, что в этом бою я не оплошаю.
Новый звонок и вопль Джаги. Похоже, посреди этого аврала он тоже ощущает себя в дозоре.
— Заберите собаку!.. — кричит Вера, и, поскольку Гриша и Алик заняты елкой, я иду ей помочь.
— Здесь живет Алик Синельников?.. Мы слыхали, что этот мальчик получил целых семь пятерок!
В дверях Дед Мороз и не уступающая ему статью Снегурочка.
— Здесь, здесь!! — выскакивает в прихожую Алик.
— Это же — из библиотеки!.. — шепчет мне Вера, гордая, что ее ведомство опередило Гришине.— Проходите, Валечка дорогая!
— А как чтение?..— спрашивает у Алика Снегурочка, дергая Веру за руку, чтоб не испортила песню.
— Четверка... — Перед лицом высоких гостей и Алик сознает всю скромность содеянного им в первом полугодии.
— Четверка! Это же — хорошо!.. — Дед Мороз радуется так, словно перед тем ему приходилось поздравлять сплошь двоечников, и принимается одаривать Алика.
Забыв поблагодарить, Алик бежит к себе в комнату рассматривать подарки, а Вера тянет гостей на кухню, где сын уже откупоривает припасенное к празднику шампанское.
— Ой, Верочка Аркадьевна, мы же на минуточку! — тараторит Валя, не слишком-то упираясь. (Теперь и я вспомнил Валю Разумовскую — когда я появлялся у Веры в библиотеке, она была еще девочкой). Ей богу, не можем — нас машина ждет!..
— Простите, я не знаю вашего имени-отчества... — Вера двигает Деду Морозу табурет.
— Да это же Юра! Помните, он был у нас на практике.
— Ю-ра?! — всплескивает Вера руками. — Как вы возмужали! Ну, нравится вам в нашем отделе?
— Быть Дедом Морозом ему нравится больше, — замечает Гриша, разливая шампанское по бокалам.
— Представляете,— тараторит Валя. — А-Пэ не хотела меня пускать! Для Снегурочки, говорит, ты уже стара!.. Как сидеть ночь с систематическим указателем, так Разумовская молодая!..
— Не обижайтесь на Анну Петровну, Валечка, — поднимает свой бокал Вера. — Разве можно обижаться на одинокую женщину, которую уже столько лет выпихивают на пенсию?

6
Пока вечером тридцать первого мы ждем гостей, женщины на меня не налюбуются. Это не удивительно: интендантом при мне состоит Гриша. Не доверяя магазинам готового платья, он возит меня к портному, причем материал и покрой выбирает сам. В его же ведении находятся фасон моей обуви, сорочек, цвет галстуков и даже носовых платков. Добавьте сюда значок ударника, имеющий, наподобие депутатского, форму развернутого флага, и вы поймете, почему Вера любит появляться со мной летом на улице.
Наконец мы слышим, как на нашем этаже останавливается лифт, и всей семьей отправляемся в переднюю. Это Женя и Яков. Опершись на свою палку, Яков поочередно выкрикивает имена каждого из нас, мы ходим к нему в объятия, и от шума, который всегда ему сопутствует, в нашей квартире воцаряется новогодняя атмосфера.
— Смотрите, как научились строить! — обращает Яков наше внимание на упор, вделанный в стену, чтобы в нее не ударялась дверь (упор этот недавно поставил Василий).
Первые минуты в обществе Якова я испытываю состояние тромбониста, играющего рядом с большой трубой, — то есть глохну. Объяснить такую громогласность в этом маленьком человеке следует, видимо, двумя обстоятельствами: почти всю войну (вплоть до последнего ранения, в бедро) Яков просидел в танке, остальное же время — на руководящей работе.
— Как твоя трудовая вахта? — хромая ко мне в комнату, задает Яков свой любимый вопрос.
Обычно он обсуждает со мной две вещи: как механизировать мою работу и новости международной жизни.
— Вся загвоздка тут в том, что агрегат твой двойного действия... — объясняет Яков, усаживаясь за мой стол и нажимая ручку машинки. — Видишь, сгибает проволоку пополам и одновременно делает ушко.
Я рассказываю, что раньше каждую из этих операций выполнял на отдельных машинках, и собираюсь их продемонстрировать. Но Яков говорит, что это лишнее: тут просто требуется подумать.
— Израиль хитрит!.. — отрывается он наконец от своих расчетов, чтобы приступить к политике. Однако заняться ею нам не удается. В комнату вбегает Вера и объявляет, что подъехал лифт.
— Встречай своего друга! — торжественно говорит она, — вызывая во мне чувство, хорошо знакомое детям, — когда надлежит обрадоваться подарку, которого ты не просил.
Чтобы облегчить свое положение, идя за Верой, я пытаюсь заручиться каким-нибудь трогательным воспоминанием. Но на фоне более чем тридцатилетнего перерыва то немногое, что мне удается добыть, теряет дух живой, поэтому, когда Сережа появляется в дверях, Вере приходится тихонько подтолкнуть меня навстречу, как помогают ребенку поцеловаться с отчимом.
— Всегда хотел иметь дома какую-нибудь живность, — говорит Сережа, почтительно стоя перед обнюхивающим его Джагой. — Но — собака?.. Держать рядом существо, которое на твоих глазах должно прожить целую жизнь, состариться и умереть?..
—- Купите слона,— замечает Гриша, выгоняя Джагу из передней, — те живут дольше.
...Сережу я помню коренастым, лысым, с чувственными губами и привычкой потуплять в обществе женщин красивые темные глаза, сообщавшие его грубоватому облику неожиданную мягкость. Едва он снимает шапку, его бритый череп, как прожектор, начинает пробивать дымку отчужденности, и скоро я ловлю себя на том, что мечтательно улыбаюсь. Есть лишь одно «но»: Сережа величает меня «Учитель!», а ведь я никогда не был педагогом. К тому же он мне ровесник, и его обращение вызывает у Алика приступы с трудом сдерживаемого веселья.
— Главное ваше угощение, как я понимаю, — квартира, — догадывается Сережа, поцеловавшись с Верой и вспоминая, что последний раз был у нас, кажется, на Арбате.
— Ну-у!.. — протягивает, входя в переднюю Яков, давая понять, что в таком случае угощение будет отменным.
Обняв меня, Сережа направляется следом за Верой и Яковом на кухню. Здесь Вера в подробностях излагает историю получения нами трехкомнатной квартиры, соль которой заключается в том, что среди пяти действующих лиц нельзя выделить героя. Правда, квартиру дали Грише. Но при этом учитывалось, что его отец — инвалид (моя заслуга), что семья состоит на учете в райжилотделе (встать на учет догадалась Вера) и на семи метрах живут пять человек (Лиза — умница, вовремя к нам прописалась, а Алик был тем самым «пятым», без которого мы имели бы только две комнаты).
После кухни обозревается ванная, где Сережа заинтересовывается какой-то щеткой. Узнав от Лизы, что это «щетка для укрепления волос и нервов», он величественно проводит ею по голове, утверждая, что в данном случае все идет на нервы...
Помнится, на первых порах каждый Сережин рассказ содержал фразу «Все рассмеялись». Видно, наш одесский читатель рисовался ему со смешинкой во рту, готовым вместе с его героями отреагировать даже на указательный палец. Чтобы развеять это заблуждение, мне приходилось прибегать к третейскому суду: звать старика курьера и читать написанное Сережей вслух, предоставляя автору дожидаться улыбки. За все время улыбка обнаружила себя лишь однажды и была вызвана употреблением слова «вдруг», за которым последовало вовсе не детективное, а метеорологическое продолжение: закапал дождь, подул ветер или что-то вроде того. А ведь я был тогда молод, удачлив, следовательно, снисхождения к авторскому самолюбию не знал... Остается только удивляться, что Сережа продолжал приходить и, помимо меня, не хотел довериться в редакции никому.
В комнате Алика на столе нам предстает переполненный чемодан, а рядом — не уместившийся в него Лизин экзамен: учебники, тетради. Вера начинает судорожно тянуть всех в столовую, но тут Сережа наталкивается на свой журнал.
— Вы прочли?..— интересуется он у Гриши, и мне становится ясно, почему Вера торопилась отсюда убраться.
— Как же! — протягивает Гриша и воинственно цитирует: — «Почему это мы, привыкшие идти безостановочно вперед и вперед, подчас испытываем потребность остановиться, оглянуться вокруг?!»
— Не испытываем, говорите? — смеется Сережа. — Это приходит с возрастом...
Гриша пожимает плечами.
Чтобы сгладить критику сына, Вера по памяти приводит несколько выдержек из свой аннотации на Сережин очерк, в которой ее профессиональная привычка искать достоинства была помножена на личное знакомство с автором.
— Эдуард сказал бы, что твоя жена стала «цицкарем», — подталкивает меня Сережа.— Помнишь, он говорил, что знал человека, кормившегося тем, что, покуда раввин говорил свою проповедь, восхищенно цицкал в толпе молящихся.
Идя в столовую, Сережа, по просьбе Алика, изображает «цицкаря» и даже несколько раз бисирует.
Перед тем как сесть за стол, Вера подзывает меня и Гришу и от моего имени просит сына, чтобы ради такого случая мне было позволено капельку выпить.
— Можно подумать — мне жалко!.. — сердится Гриша. — Он же потом будет себя плохо чувствовать.
— Не будет! — заверяем хором я и Вера, и сын показывает, что оставляет этот вопрос на нашу ответственность.
Выпив за уходящий, все долго молчат, отыскивая общий предмет. Но тут поднимается Вера.
— Знаете что, выпьем-ка мы за литературу!
— Спасибо... — кивает Сережа и в свою очередь предлагает тост за своего Учителя.
Шумно поддерживая Сережу, все хватаются за меня, словно за «погоду». Правда, говорят лишь о том, каким я был. Тем не менее я охотно примыкаю к этой панихиде, которая посвящается хоть и далекому мне, но, если верить собравшимся, достаточно заслуженному человеку.
Двадцати с небольшим лет от роду человек этот стоял во главе газеты, выдвинувшей ряд общеизвестных литературных имен, причем многие из них считали его своим наставником. Разгадав Сережин жест, Вера приносит старенький томик Эдуарда, и Сережа многозначительно прочитывает: «Моему первому редактору от бывшего босяка...» Как фельетонист провожаемое лицо, несомненно, входило в первую пятерку, и еще сейчас его однофамилец-сатирик получает письма, адресованные своему блестящему предшественнику... Затем на трибуну влезает Яков. Он хвалит былые мои память и эрудицию, говорит, что если зачитывал мне какой-нибудь свой технический текст, то даже через год я мог воспроизвести его слово в слово, а энциклопедией в моем присутствии вообще никто не пользовался. При этом Яков вздыхает, словно потеря мною указанных качеств затруднила ему общение со мной... Когда он кончает, Сережа говорит, что надо бы поискать: наверняка написанное мною частично сохранилось. Вера замечает, что и искать не надо — в каталоге их библиотеки значатся все мои книги.
Сережа начинает мозговать, и, чтобы отвлечь его в новогоднюю ночь от забот о моем литературном наследии, Вера берется за свой репертуар. Она вспоминает, как после гибели Есенина я трепетно спросил Маяковского: «Владимир Владимирович, что вы думаете о Есенине?..» — и получил в ответ: «Я думаю, что он умер». Или вот я приезжаю в колонию беспризорных под Харьковом, в монастырской келье застаю Горького, но в тот самый момент, когда, простерев руку за окно, он начинает свое интервью, врывается Макаренко и тащит меня вон, крича, что Алексею Максимовичу нужно отдохнуть... Следом за сестрой решается и Женя: как я был приглашен в первый полет на огромном аэроплане, но, выпив накануне, проспал, а аэроплан полетел и разбился.
Все это время меня не оставляет надежда, что вот-вот присутствующие хватятся, что я жив, поговорят о моей теперешней работе, и, чтобы надоумить их, своим снисходительным вниманием стараюсь показать, что имею за душой куда более значительное, нежели то, о чем говорят тут битый час. Но, похоже, речь об этом будет лишь на настоящих поминках.
Между тем детям пора на вокзал. Вера объясняет Сереже, что у внука каникулы, а так как он задурил родителям голову Ленинградом, им пришлось взять отпуск, благо в Ленинграде есть у кого остановиться.
— Мы любим внуков, потому что они — мучители наших мучителей... — притягивает к себе Вера Алика и выходит с сыном в переднюю, чтобы получить инструкции по выгулке Джаги.
— Главное — это строгий поводок! — доносится из передней. — На нем он не будет сильно тянуть...
— Вот вы критикуете, — говорит Сережа, прощаясь с Гришей, — а (знаете?) древние утверждали, что человек несет ответственность лишь за процесс своего труда... Но не за его результаты... За результат ответственны наши родители и господь бог.
— Что ж, во всяком случае, это удобно,— соглашается Гриша.
За детьми захлопывается дверь, и некоторое время мы опустошенно молчим, словно в их присутствии взяли непосильный темп. Сережа выходит из-за стола, гуляет по комнате и наконец останавливается против меня.
— Учитель! — говорит он.— Почему бы тебе не написать воспоминаний?
— О чем ты говоришь! — вспыхивает Вера. — Ты, видно, не представляешь себе, как он болен! Так я тебе покажу...
Она ведет Сережу в нашу комнату. Следом отправляюсь и я.
— Вот... — говорит Вера, останавливаясь возле моего стола.— Чтобы понять, что стало с Сашей, нужно видеть, с каким увлечением он занимается этим.
Наконец-то я могу посвятить Сережу в подробности, рассказать, как человеку, приговоренному к пожизненному иждивенчеству и долгие годы вынужденному им пользоваться, однажды предлагают оплачиваемое занятие!.. Специально для Сережи припасено у меня и сравнение: разве голодному не покажете я восхитительно вкусной даже черствая корка? А пресловутая «сытость» атрофирована во мне, видимо, навсегда, и никогда прежде я не ощущал своей полезности в той мере, в какой ощущаю теперь, отдавая жене эти шестьдесят семь рублей...
Но Сережа стоит с таким видом, будто его подвали к моей могиле, и я понимаю, что похвальное слово заколкам будет расценено лишь как дополнительное доказательство моей болезни.

Борис Золотарев. Вместо завещания. Гл. 3 и 4

2007-12-15T10:06:31Z

3
Усаживая Алика обедать, Вера справляется, приготовлено ли чтение. Позавчера Алик принес тройку, и Вера, в миру библиограф, горячо ее переживает, хотя наверняка не смогла бы указать человека, который в конце концов не научился прилично читать. Сегодня нет ни химчистки, ни прачечной, ни обувной мастерской, поэтому, отправив внука гулять, Вера берется за свои журналы... Особенность Вериных пенсионных приработков в библиотеке состоит в том, что оформляют ее, как водится, лишь на два месяца, зато голова у нее бывает занята в течение целого года: нужно прочесть прозу нескольких журналов и написать аннотации.
— Смотри,— восклицает Вера, укладываясь на кровать с очередным журналом,— большой Сережин очерк. Тебе интересно?
— Начни,— говорю я, и Вера с выражением читает:
— «Почему это мы, привыкшие идти безостановочно вперед и вперед, подчас испытываем потребность остановиться, оглянуться вокруг, осмыслить пройденное?.. Почему?»
— Чем же он это объясняет? — спрашиваю я.
Раздражаясь моим вопросом, Вера перестает читать. Видимо, я действительно отстал. Недавно один известный писатель определил жанр своего произведения как «соло на фаготе», и, признаться, до сих пор я не могу понять, при чем тут фагот?
Свою работу Вера отвозит два раза в квартал. Я заметил: что бы она ни читала, на лице ее присутствует радостное возбуждение, вызванное предвкушением посещения библиотеки. Там она любимица, там ее ценят, верят, что она рождена не затем только, чтобы торчать у плиты, там восхищаются ее «жизнеспособностью» — и, открывая журнал, Вера уже входит в свой дружный отдел и невольно преображается, потому что нужно поддерживать марку. А ее аннотации! Если бы авторы восхваляемых Верой рассказов, романов, повестей вкладывали в свой труд десятую долю того вдохновения, какое обнаруживает она, выискивая достоинства их произведений для сборника рекомендательной библиографии, ей значительно реже приходилось бы снабжать свои панегирики следующей карандашной припиской: «Но читать это совершенно невозможно!» Гриша говорит, что, поручая матери такую работу, библиотека должна выдавать ей по литру молока на день.
— Знаешь что,— поднимается Вера с подушки и откладывает свой журнал,— спеку-то я им на вечер ватрушки! Тем более что остался творог...
— Может быть, тебе лучше отдохнуть?
— Отдохну...— Вера уже надевает домашние туфли.— Ты ведь знаешь: печь для меня — это самое легкое... Я как жонглер у Анатоля Франса,— объясняет она, отправляясь на кухню.— Помнишь: желая выразить Богородице свое преклонение, он достал шарики и стал жонглировать.
— Да, а при чем здесь ты?
— Как — «при чем»?.. Что еще я могу для них сделать, кроме этих ватрушек?.. Многие вещи, которые я делаю... — хлопочет Вера на кухне,— я говорю: мне хотелось бы знать их причину. Почему, например, теплое тесто рвется, а холодное можно раскатать, как папиросную бумагу?.. Все-таки со стороны Сережи очень трогательно не забыть тебя. Разыскал, хочет повидаться...
— Вряд ли это поможет ему «осмыслить пройденное».
— И все-таки его обязательно нужно пригласить. Не следует так отдаляться.— Вера говорит это тоном, будто еще недавно мы с Сережей регулярно встречались.— Ну вот: из ничего получилось кое-что... теперь поставлю в духовку. Так я приглашу Сережу?..
— Пригласи,— соглашаюсь я, и в этот момент Джага заливается лаем.
— Встречай!..— кричит Вера из передней, воюя с Джагой, чтобы загнать его в кухню.
Привезли мою работу.
С шофером Сашей кто-то еще.
— Говорят, у вас барахлит машинка? — спрашивает незнакомец.— Давайте-ка я посмотрю.
Я усаживаю его за стол, рассказываю, что, действительно, из последних четырех тысяч мне забраковали сто штук, но машинка, кажется, в порядке... Тем временем Саша насыпает посреди комнаты гору костылей, кладет рядом мешочек с пленками и охапку карточек, а в опустевший чемодан начинает складывать готовые заколки.
— За мною еще пять тысяч...— объясняю я ему, давая расписаться в наряде, и Вера дергает меня за рукав, напоминая, что Саше это неинтересно — он всего лишь шофер. Она подает мне какие-то знаки, я не могу понять, в чем дело, и выхожу за ней в кухню, Оказывается, из мелких денег в доме есть только рубль, а ведь приехали двое... Вера бежит к Любови Корнеевне.
— Попробуйте теперь!— зовет меня мастер. Скоро к нам подсаживается запыхавшаяся Вера.
— Много у вас еще работников, которые так стараются?..— не без гордости спрашивает она, чтобы завязать беседу.
— Кто хочет заработать, тот старается,— говорит мастер.— Машинку, между прочим, нужно чистить... Поехали!
Вера идет следом, чтобы отблагодарить.
— Да вы что!..— доносится из передней.— Ведь он — инвалид.
— Все-таки как приятно в людях благородство!..— возвращается в комнату посрамленная Вера. Какое-то время она приходит в себя и наконец обреченно останавливается перед горой костылей.— Ты помнишь, как мучилась мама с папиными книгами?.. Он заставил ими все комнаты, и мама любила повторять, что с этими книгами ей очень плохо. «Но упаси бог,— говорила она,— чтобы мне стало лучше!» Когда папа умер, книги быстро куда-то исчезли, и стало свободно.
Вера принимается рассовывать костыли по ящикам стола и, против ожидания спокойно, спрашивает, когда мы поедем в цех. Смущенный таким великодушием, я некоторое время молчу и наконец, тоже желая быть великодушным, говорю, что, пожалуй, в этот раз мы не поедем: все-таки — Новый год, и ей хватит возни и без того... «Серьезно?..» — сияет Вера, но сразу сникает и говорит, что нет, мы поедем обязательно, только лучше, чтобы это было не позже двадцать девятого. Правда, на праздники дети уезжают в Ленинград, но ей хотелось позвать Сережу, Женю с Яковом и, конечно, кое-что придется готовить. Да и поезд у детей поздно, так что за столом посидят и они... Занятая своими мыслями, она медленно идет из комнаты.
— Отправляйся на место, Джага... Послушай,— говорит она мне из кухни,— я ведь делала ватрушки?!
Что-то есть в этом восклицании такое, что я оставляю свою машинку и выхожу из комнаты. Открыв дверцу плиты, Вера смотрит в духовку.
— Не сошла же я с ума... да нет же,— показывает она на стол.— Было ровно двенадцать, противень я поставила... сюда...
От пустого противня Верин взгляд скользит в коридор, где подозрительно тихо устраивается на своей подстилке Джага.
— Как?!.. Все двенадцать?! Сырыми?!!— Вне себя Вера срывает фартук и, плача, бросается на своего ? обидчика, который уже успел сесть в угол и рычит, пытаясь схватить наказующий его фартук зубами.— И ты еще говоришь, что они меня любят!— рыдает Вера.— Вот кого они любят!..
Продолжая всхлипывать, Вера набирает Женин номер. Вот кто ее поймет!

...Первым приходит Гриша. Слыша, как в передней щелкает выключатель, Вера комкает разговор с Женей и отодвигает аппарат на середину стола. Вчера Гриша высказал предположение, что ее медовый месяц с телефоном будет длиться вечно, и сослался на погребальный сервис Америки, где перед прощанием с близкими покойному может быть придана наиболее характерная для него при жизни поза, так что одна почившая дама была представлена домочадцам сидящей в кресле с телефонной трубкой в руках. «Можешь считать, что эта дама — я»,— заметила Вера. Видно, теперь ей не хочется признаваться в этом вторично: сын иногда забывает, что раздражение не следует обращать против слабого.
— Нашел-ся!.. Здра-вствуй, здра-а-вствуй, собака! Ах, как мы рады: уши — самолетиком!.. А кто это убежал утром от папочки?..
Предвкушая прогулку, Джага оттирает хозяина к двери и радостно обстукивает хвостом стены передней — охота, мол, тебе вспоминать такие пустяки!
— Ну хватит, хватит... молодец... А ну, сидеть!.. Поводок!— Едва успев отдать Алику свой портфель, Гриша натягивает сапоги.
— Если у этой собаки будет такая же хорошая старость, ей остается только завидовать...— бросает Вера, отправляясь разогревать сыну обед.
— А то тебе плохо,— увертывается Гриша от наскоков торопящегося Джаги.
— Тебя же не бьют плеткой,— подсказывает Алик.
— Но ведь я и не делаю на пол.

— ...Ты бы лучше поинтересовался сыном,— советует Вера, когда Гриша возвращается и садится обедать. — Как-никак у него сегодня пятерка.
— По арифметике. Мы писали контрольную! — кричит Алик из коридора. Его любимое занятие — свинчивать с дверей ручки.
— Сколько еще пятерок в классе?— спрашивает Гриша.
— Девятнадцать!— сообщает чистосердечный Алик.
— Какой-то он все-таки малахольный!— не выдерживает Гриша, слыша, как падает на пол очередная пластмассовая кругляшка.— Как говорил своему сыну не желавший внука князь Воляпюк: «Что ты думаешь, когда делаешь?»
— Гри-ша!— вмешивается в воспитательный процесс Вера.
Цитирует сын из двух источников: классических оперетт (подолгу в детстве болея, он, посредством репродуктора, выучил значительную их часть наизусть) и романа «Граф Монте-Кристо».
— Иди есть... И тащи дневник! — Сын уже влез в свою газету.
— Только пусть сперва вымоет руки. (Это, конечно, Вера.)
Наши женщины находят, что Гриша похож на меня. При этом, основываясь на паре сохранившихся моих карточек, Лиза уверяет, будто я был куда интереснее. Когда так легко лишают собственного мужа первенства в подобной области, это указывает на то, что его внешние данные вне опасений,
— Ты слушаешь?! — кричит мне Гриша из кухни, давая понять, что и на сей раз его любимый орган (рекламное приложение к «Вечерке») на высоте, и читает:— «КУПЛЮ ТЕЛЕСКОП. ЗВОНИТЬ ПОСЛЕ 23 ЧАСОВ...»
— Ты ведь даже не замечаешь, что ты ешь! — восклицает Вера с выражением человека, которому рассеянный партнер кроет козырного туза. Но разве ее кухня в состоянии конкурировать с шедеврами «Приложения»!
— «ЦЫГАНСКИЙ ТЕАТР «РОМЭН» КУПИТ НАТУРАЛЬНЫЙ ВОЛОС...» Садись и ешь,— Гриша пододвигает сыну стул.— «26 ноября в поселке Сокол пропала черная длинношерстная собачка, длинные висячие уши, пушистый хвост, белая грудка (помесь: тело и голова пекинеса, морда длинная), молодой самец, кличка Умка. Убедительно просим купивших или знающих, где собака (читается это, конечно, специально для Веры — вот ведь люди ищут даже дворняжку!), позвонить по телефону... Евгении Петровне или Лене»... Пообещали бы вознаграждение,— замечает Гриша,— глядишь, был бы толк... Давай, отрок, свой дневник.
Гриша листает дневник, а я вспоминаю подробности последнего объявления: Евгения Петровна и Лена представляются мне почему-то неустроенными, без мужчины в доме... Где ты, Умка?
— «Участвует в драках на переменах...» Да-а, отрок. Не стану от тебя скрывать, что запись «Участвует в общественной жизни класса» сулила бы для твоего будущего больше...— Гриша откладывает дневник. — Даже не знаю... в понедельник тебя собирался приветствовать Дед Мороз...
— Большой?! — сияет Алик.— В прошлый раз почему-то был маленький...
— Это зависит от того, сколько он ест. Что ты копаешься! Противно смотреть.
— Человек задумался,— вступается за внука Вера.
— Что еще за задумчивость в его возрасте! — сердится Гриша.— Я по сей день ни о чем не задумываюсь... Если бы я задумывался, меня бы давно с работы выгнали.
— Выходит, он не приедет?.. — спрашивает Алик.
— Во всяком случае — полной уверенности у меня теперь нет. Не сопи... Как сказано в романе «Граф Монте-Кристо», пока существует мир, вся человеческая мудрость будет умещаться в три слова: «Ждать и надеяться!»... И это называется «лирическая песня»?— Вставая из-за стола, Гриша выключает радио.— У нас в стенгазете так пишут стихи про алкоголиков.
Гриша учился психологии — науке, по его определению, «интересной в основании и ничтожной в вершине». «Открывая, скажем, что, если через каждый двадцать пятый кадр на экране будут мелькать слова «тухлое яйцо», которые зрители даже не успеют прочесть и тем не менее скоро, зажав носы, станут покидать зрительный зал, — объясняет он, — ты уповаешь, что твоя наука поможет тебе познать самые затаенные движения души или (что одно и то же) «нервной системы» ближнего. Но уже где-то году на третьем начинаешь понимать, что благодать психологии не дает этого дара и ты никогда не был более далек от него, чем сделавшись ее жрецом... Чего стоит наша наука,— любит аргументировать Гриша,— если мои коллеги-психологи не могут уговорить не только собственную жену, но даже чужую?»
Теперь сын служит социологии, готовит диссертацию, предметом которой является семья и выявление в ее нынешней организации тех тенденций, которые восторжествуют лет через пятьдесят или сто. Словно подшучивая над своим научным занятием, Гриша стал употреблять словечки типа «оптимальный», «инфернальный», «сублимация» и как-то о невесте приятеля сказал, что «в ней строго выдержаны такие параметры, как красота, стройность и влюбленность». Нацеленный диссертацией на обнаружение закономерностей, он отыскивает их далеко за пределами одной семейной сферы: утверждает, например, что бухгалтерши носят красное, а в философии подвизаются женщины с античными именами — Пиама, Изида...
Пройдя ко мне в комнату, Гриша садится на диван с «Литературной газетой» и принимается критиковать. Обычно сын обличает робость полемического отдела, который, не довольствуясь рубрикой «Спор идет», предваряет свои материалы еще и сообщением о том, что они «публикуются в порядке обсуждения», Или, накрыв мою машинку газетным листом, почти наполовину занятым статьей известного прозаика о недостатках в работе вагонов-ресторанов, он вопрошает: мог ли какой-нибудь там Жан Щеглов, не говоря уже о Короленке или Куприне, разразиться подобным опусом, водрузив над ним не только фамилию, но и полностью имя — будто это по меньшей мере повесть!
А вот и наша Лиза.
— Ваша мать пришла — молочка принесла...
Видя ее переполненные сумки, я открыл, откуда берется у замужних женщин эта странная походка с напряженно опущенными вдоль туловища руками.
— Купила тебе твой «Кармазин» (сам Гриша стесняется спрашивать средство от облысения), а себе... даже не знаю, что ты скажешь... Я колебалась. Новую шапку!..
— Постоянные колебания присущи маятнику. Кажется, вступая в брак, мы договорились, что первое и главное назначение жены — нравиться своему мужу. Посему — траты эти священны, не облагаются налогом и проч. и проч. Ну-ка... — Гриша нахлобучивает на голову жене шапку.— Вообще-то я тебе много раз говорил: к курносому носу больше всего подходит платок.
— Ну да, по-твоему, я всю жизнь должна ходить в платке! — огорчается Лиза.
Это ласковая и спокойная девочка, наделенная редким даром не помнить анекдотов, позволяющим Грише при необходимости взбодрить ее чем-нибудь стареньким и проверенным. Не желая отстать от мужа, Лиза готовится к кандидатским экзаменам, первый у нее — немецкий, поэтому, наскоро поев и берясь за стирку, она для спокойствия раскладывает на кухонном столе учебники, словари, тетрадь... Наблюдая жизнь молодой четы, я задаюсь вопросом, на который вряд ли ответит сын в своей диссертации: свершится ли справедливость — восторжествует ли снова матриархат?
— Вы бы однажды сходили куда-нибудь провести вместе вечер... — говорит, приходя в кухню, Вера (она сдала свою вахту невестке, и на сегодня ее трудовой день закончен).— Вот так уткнешься в газету...
— Видно, во мне все-таки наличествует какой-то дефект... — отзывается Гриша. — Потому что все советуют, как мне жить... Вечеров, мать, много, а здоровье одно...
— Что вы! — пытается смеяться в ванной Лиза.— По-моему, скоро он и говорить со мной перестанет...
— Реплика с места: а кто везет вас на праздники в Ленинград? Местком или муж?.. Современный муж беседует с женой двадцать семь минут в сутки (все-таки Гриша отложил газету), но наиболее крепки
149
семьи, где прослеживается тенденция к сокращению указанного срока... Впрочем, возможно, сходить куда-нибудь и нелишне... Торчишь дома — теряешь контакт с человечеством, а следовательно, и с источником денег.

4
— Александр Михайлович... Он требует вас...— Лиза всегда сообщает это, словно принося извинения и вместе с тем давая понять, что отнюдь не против посидеть с сыном сама, но, разумеется, конкурировать со мной ей не по силам.
— «Он требует»!.. — сердится Гриша.— Я ему сейчас потребую!..
Это говорится так, чтобы Алик услышал в своей смежной с большой комнатой десятиметровке. В теории сын является сторонником строгого воспитания, к тому же всякий раз, как он собирается сесть за свою диссертацию, у него портится настроение.
— Перестань!.. — вмешиваясь в педагогику сына, Вера всегда говорит трагическим шепотом.— Ведь мать разрешила!..
— Но после не говорите мне, что у ребенка плохие нервы...
Следом за мной Гриша идет в большую комнату и садится за письменный стол.
— Не больше десяти минут! — все-таки не удерживается он, когда я вхожу к Алику в темноту, и по его раздражению мне становится ясно, что сын уже открыл свою диссертацию.
— О чем же тебе рассказывать?— спрашиваю я, садясь на кушетку.
— Ну де-да!.. — Изобличая меня в притворстве, Алик сучит под одеялом ногами — мол, не может он выносить глупых вопросов! В самом деле: уже давно от меня требуется одна и та же история.
— Тс-с...— прикладываю я палец к губам — Папа рассердится...
— Давай... — Алик заражается моим шепотом, словно бы мы с ним два заговорщика, и затихает в ожидании.
Историк заметил, что при формировании нашего сознания всегда делается некий шаг вспять: податливый ум ребенка охотнее сотрудничает не с умом отца, являющимся главным носителем происходящих в обществе изменений, но с отвердевшим умом деда. Очевидно, доля истины в этом есть, поскольку нам с Аликом куда легче понять друг друга, чем, например, Гришу.
— ...Как мой папа не боялся бомбежки,— подсказывает мне Алик, зная, что обычно я затрудняюсь, с чего начать.
«Не боялся»!.. Да он ее просто жаждал и все время канючил, когда же будет воздушная тревога?! Торжественный голос диктора, замечательная легкость взрослых на подъем, вой сирен, переступающие по небу ходули прожекторов, бегущая толпа, разноголосое сплочение на рельсах «Смоленской» — все это, надо думать, представлялось Грише чем-то вроде майской демонстрации, и, едва очутившись на руках у Веры, он начинал петь — притом сомнительный, невесть у кого почерпнутый репертуар:
Иш-шу-шил меня го-лод и мороз жа-шу-шил,
Только я еще молод и на все по-ло жил!..
Но уже был собран чемодан, сбоку которого значилось: «Синельников Гриша, младшая группа».
«Почему мама плачет?.. Я ведь только немножко уеду и приеду».
И вот — расступившийся перрон, колонна вылизанных, словно к праздничной прогулке, детей, лишь вместо воздушных шаров на пуговицах пальто — домашние кулечки. «Я только немножко поеду... и приеду...» — очутившись на руках у матери, Гриша, похоже, утешал уже больше себя, чем ее. «Давайте, давайте, мамаша!..» Вера протянула сына стоявшей в тамбуре воспитательнице, и тут паровозным гудком рванулся Гришин рев, и вагоны отозвались дружным плачем.
Эшелон тот разбомбили под Васильсурском, впрочем, говорили, что часть детей удалось спасти. Был ли среди них Гриша?.. Осенью, уходя в ополчение, я этого не знал. Когда же весной, в госпитале, начал соображать, Вера рассказала, что из Оренбурга были списки и Гриша уцелел, но зато теперь неизвестно, куда двинулся детский сад дальше. Кто говорил— под Омск, кто — в Ташкент...
Лишь к осени я стал транспортабелен, и мы тронулись в путь, чтобы январской теменью, пройдя сорок километров от Омска вверх по Иртышу, увидеть в облачке, выплывшем на наш стук из детдомовской избы, взъерошенного старика в белом халате, «Есть, есть Синельников Гриша! — возгласил из облака этот ангел-хранитель.— Такой впечатлительный мальчик! А потому — не будем его волновать. Сделаем все между прочим. Сядьте вот здесь и беседуйте. Нет, необходимо раздеться. Вы же с мороза! Позвольте, я помогу. Вы шли в туфлях?! Сейчас же растирать ноги! Если осталось, что растирать... Хорошо-хорошо: сперва я приведу его...»
Вместе с доктором вошел маленький солдатик... Дело было даже не в стрижке под машинку, не в казенной одежде, а в навостренности на команду, в осознании того факта, что нянчиться с тобою тут некому. «Ну, Григорий!..» — сказал доктор, и, как истинный детдомовец, никогда не перестающий ждать, Гриша сразу обернулся на дверь и, мгновенно оттаяв, кинулся к Вере.
«Хочу в Мошкву!!!»
Вера легла возле Гришиной раскладушки, и всю ночь он держал мать за руку, просыпаясь при малейшем ее движении.
— ...Ну?.. Интересная история?
— Интересная... только очень длинная... — Засыпающий Алик поворачивается к стенке.— Я получил уже семь пятерок... я думаю, деда, уже довольно...
— Пожалуй... Осталось только подтянуть чтение Когда я выхожу в большую комнату, Гриша начинает шумно терзать свою диссертацию, чтобы я не подумал, что и он был моим слушателем.
Пятнадцать минут десятого. Пожалуй, можно еще капельку поработать.
— Надеюсь, ты — не к своим заколкам? — догоняет меня Гришин вопрос.
Теперь, спустя много лет, Гриша-мальчик напоминает мне о себе лишь считанными эпизодами. Следующий — относится ко второй послевоенной зиме: посреди дня какой-то человек в шубе доставляет к нам на четвертый этаж растерзанного Гришу. «Это ваш ребенок?.. Вчера на сквере он ударил моего сына. А идучи сюда, грозился, что вы — генерал...»
Мне показалось, что в следующий момент он уже жалел, что сказал про генерала,— разве, воюя с Гришей, он не заметил его пальто? Да и мой вид вряд ли вызывал желание посмеяться... Во всяком случае, он быстро ушел, а Гриша бросился в нашу комнату и, плюхнувшись на кровать, долго рыдал.
А ведь генерал, как говорится, имел место.
Осенью сорок шестого года в большую комнату нашей коммунальной квартиры въехала новая семья: девочка (как и Гриша — первоклассница), мать девочки, шоколадный сеттер по кличке Джек, мать девочкиной матери и, наконец, отец девочки, генерал Кузьма Петрович, военный прокурор. Очередность представления членов въехавшего семейства обусловлена существовавшей в нем иерархической лестницей, верхнюю ступеньку которой занимала толстенькая Галочка, у подножья же дислоцировался Кузьма Петрович. Кто здесь на самом деле генерал, а кто рядовой, разведала на следующее утро дворничиха Поля, призванная к вселившимся для уборки. Как выяснилось, спали новоселы так: на кровати — дочка, на диване — жена, на кресле-кровати — собака, на раскладушке — теща. Генерал спал на полу. Собственно, отвоевать себе кресло-кровать или, на худой конец, раскладушку у Кузьмы Петровича и не было предпосылок: сеттер был любимцем Галочки, а теща — специалистом по кожным болезням.
Таким образом, если учесть, что даже в хорошем настроении красавица генеральша величала супруга не иначе как «мой дурень», станет ясно, что, присвоив мне генеральский чин, Гриша совершил не ахти какой проступок.
Видно, сам он судил себя строже. «Пообещай,— все твердил он, всхлипывая,— что ты... никуда от меня не уедешь!..» Тут только я понял, что его гложет: ему казалось, что, назвавшись генеральским сыном, он предал меня... Понял я и другое: обсуждая по вечерам с Верой свои дела, мы несомненно, преувеличивали крепость Гришиных снов — иначе откуда было знать ему про мои планы?
Тогда я думал, что нахожусь дома последние дни. В добавление к не оставлявшим меня после контузии головным болям начало падать зрение, и в диспансере, куда я был поставлен на учет, мне предложили дом инвалидов (где-то под Калугой). Все взвесив: отсутствие видов на поправку (значит, и на работу), размеры своей пенсии, Вериной зарплаты, а также, не скрою, и то, что уже несколько раз к нам наведывался вернувшийся из эвакуации доктор Беленький, успевший стать вдовцом и профессором,— я твердо решил уехать. Доктор был добрым человеком и уж несомненно, кроме меня, единственным, кто, утешая Веру в юности, сказал ей, что и у Джоконды тоже слегка косил левый глаз... Впрочем, он был окулист.
Вера и слышать не хотела про Калугу, заявляла, что никуда меня не пустит, и, если я не хочу рассориться с нею окончательно, чтобы выкинул эту глупую идею из головы. В довершение же всего однажды рванулась к телефону и, набрав номер доктора Беленького, стала кричать, чтобы он не смел у нас больше появляться...
Но в свете тогдашнего нашего бюджета все это были слабые аргументы. Да и сама Вера видела, что состояние мое не улучшается. Как-никак в доме инвалидов меня бы стали лечить. В моих руках этот козырь рано или поздно сыграл бы.
Только сидя на кровати возле всхлипывающего Гриши, я открыл для себя в этом деле главный аргумент. Таким аргументом был Гриша, которому нужен был не генерал и не профессор-окулист, а я.
Я старался сделаться полезным. Научился стирать, готовить, наводить к Вериному возвращению со службы порядок в нашей семиметровой комнате и на нашем столе в коммунальной кухне, мыть посуду, Гришу, а когда подходила очередь — места общего пользования... Я стоял в очередях за хлебом, за мукой, за часами и телевизорами для Вериных сослуживиц — а то были не теперешние очереди. Ходил даже анекдот, как некий врач на вопрос спасенной им пациентки, чем она может его отблагодарить, попросил у нее одну ночь и, когда в конце концов та согласилась, послал ее встать за телевизором, пообещав утром сменить.
Всякий раз, как у Веры в библиотеке случалась подобного рода надобность, там немедленно вспоминали: «Ведь у нашей Верочки есть Александр Михайлович!..» Являясь за получением очередного задания, я слышал, как гардеробщицы кивали в мою сторону: «Вон пошел муж отдела рекомендательной библиографии...»
А чего стоили походы с Гришей к стоматологу на Собачью площадку!..
Там, на Собачьей площадке, я пережил и самую страшную свою минуту. Давно уже Вера жаловалась на боли в животе. Случалось, она бюллетенила, но, едва проходил приступ и немножко снижалась температура, мчалась за город прочесть лекцию на библиотечных курсах, трясясь дорогой — не встретить бы свою заведующую, проживавшую там же, в Тарасовке. После очередной такой лекции, в сентябре, ее долго не было, а вечером мне позвонили из нашей поликлиники, сказали, что Вера у них и что сейчас ее отвозят в больницу, на операцию... Я бросился на Собачью площадку (взрослая поликлиника находилась неподалеку от детской), зная, что это конец: сколько может человек тянуть такой воз! — и прибежал ко входу как раз в ту минуту, когда носилки с Верой задвигали в машину.
Теперь у нас в семье существуют две достопримечательности: первая, разумеется,— это наша трехкомнатная квартира, другая — четыре камня, похожие на барбошки от лото, которые вырезали у Веры вместе с желчным пузырем. Демонстрируя их вам, Вера обязательно добавит, что всего камней было пять (ввиду чрезвычайности размера пятый камень хирург оставил для коллекции), а после, с улыбкой глядя на меня, расскажет, как на следующее за операцией утро я вбежал в их палату и долго метался, не находя ее. «Саша!..» — окликнула она, и (продолжит Вера) «он встал посредине и заплакал, и вся палата его утешала».
Даже наша узкая кровать, на которой спустя восемь дней после операции очутилась со своим свежим швом Вера (у меня другого места на ночь тоже не было), не смогла задержать Вериной стремительной поправки, тем более что ста процентов по бюллетеню ей не полагалось... И впервые за много лет во мне поселилась надежда! На что?.. Этого я не мог бы вам сказать. Было ощущение предстоящих хороших перемен, все, что я ни делал: шел ли в магазин, готовил обед или мыл посуду,— приобрело небудничный, высокий смысл, словно являлось приношением на алтарь могущественного существа, которое не могло мне не помочь.
Действительно, в следующее мое посещение диспансера старенькая доктор Уманская (это имя я завещаю своим детям!) заговорила со мной про учебно-производственный комбинат, выписала направление, и вечером того же дня я явился домой с двумя машинками («зажим» и «ушко» представляли собой тогда две раздельные операции) и чемоданом проволоки. А еще через месяц я летел домой с «Бауманской», имея в качестве мотора заработанные впервые за столько лет четыреста рублей, и, принимая их от меня, Вера держалась немногим лучше, чем я у нее в больнице.
Видя меня работающим, Гриша любит цитировать следующие строки из нашей многотиражной газеты: «А.М.Синельникову есть отчего улыбаться. Выполняя месячную норму на 110-115 процентов, он каждый свой трудовой день превращает в праздник!»
Знает ли сын, что автор этой подписи под моим фото не так уж далек от истины?
...В половине двенадцатого Вера все-таки загоняет меня в постель.
— Чего ты улыбаешься? — спрашивает она, наклоняясь, чтобы поцеловать меня на ночь.
— Мы поедем двадцать восьмого,— объявляю я.— Сегодня я сделал тысячу сто штук!

Борис Золотарев. Вместо завещания. Гл. 1 и 2

2007-12-15T09:59:27Z

Моей матери

1
Если бы меня спросили, что такое старость,
я бы ответил: старость — это когда на каждом шагу сюрпризы. Ты суешь ноги в туфли, которые носишь третий год, и обнаруживаешь, что одна из них стала жать... Уж не Гришина ли? — осенью я посетил парикмахерскую в разной паре, после чего Вера запретила мне выходить из дому одному (Гришина туфля оказалась бордового цвета).
Еще недавно я бы не поверил, что двадцать четыре тысячи в месяц могут быть для меня проблемой. Теперь же, чтобы успеть, нужно вставать в седьмом часу. Во избежание лишних разговоров я ссылаюсь на бессонницу. Но и с нею не всё слава богу. Контузия моя, полученная в начале войны, вызвала, по мнению врачей, снижение интеллекта, и Вера считает, что со всеми своими мыслями я в состоянии справиться днем...
Туфля, пожалуй, моя. Теперь бы еще встать с дивана, чтобы он не запел... Стараясь не приподняться прежде времени, я упираюсь в край руками и наконец, потихоньку опуская пружины, встаю. Остается вынести на кухню машинку. То есть, не опрокинув стульев с моими и Вериными вещами, добраться до стола, открыть ящик, куда прячут от меня орудия производства, проделать обратный путь — и все эго так, чтоб Вера не проснулась.
Зная, что где-то тут должен быть стул, я цепенею, втягиваю голову в плечи, движения же, как назло, выходят резкими, словно я нарочно пнул этот проклятый стул... Какое-то время я вслушиваюсь в дрогнувшее Верино дыхание. К счастью, распространенное мнение о слабом сне пожилых не соответствует действительности, как не соответствует ей большинство сведений о старости, которые общество черпает преимущественно у молодых писателей.
— Нельзя... На место!.. Место, Джага!
Но он уже протиснулся в комнату… А ведь я так радовался, что вылазка моя сошла гладко! Странная у пса потребность смотреть в окно. Теперь наверняка он стоит между столом и Вериной постелью и, отодвинув мордой занавеси, вздыхает. Вера говорит, что мечтает умереть в сознании, чтобы иметь возможность лишний раз попенять сыну за это его приобретение. Гриша же уверяет, что собака не слушается нас потому, что мы не можем освоить четкой и требовательной команды, к тому же, подавая ее, пренебрегаем принципом единообразия.
— Или мы говорим «Место!», или «На место!»,— горячится Гриша в такие минуты. — Поймите, нельзя же так: сегодня — одно, завтра — другое...
Как же все-таки мы говорим?.. Пытаясь вспомнить, я иду к холодильнику, чтобы взять колбасу, и едва открываю дверцу, как Джага пулей выскакивает из нашей комнаты и садится передо мной, радостно постукивая по линолеуму жестким хвостом. Это двухлетний тигровый дог, щенком купленный за сорок рублей на Птичьем рынке. Разумеется, без родословной, а посему, как выяснил Гриша в клубе, «без права на вязку». Похоже, подобной дискриминацией и объясняются вздохи перед окном,— во всяком случае, с середины октября Джага регулярно сбегает во время прогулок.
— А теперь — лежать... Знаешь что, иди-ка ты лучше на место...
— Сейчас он решит, что ему больше подходит,— замечает появившийся в коридоре Гриша.
Включив свет в уборной, он идет на кухню, решив, видно, что преподать мне наглядный урок ОКД (общий курс дрессировки) важнее.
— А ну — место!.. Ко-му эт-то я сказал?! Где у нас ремень?!
Пуще всего Джага не любит риторики, усматривая ее связь с механическими методами дрессировки. В конце концов он покидает кухню, тем более что через пару минут предстоит утренний моцион.
...Продукцию мою, официально именуемую «зажимом для волос», а попросту — заколками, можно найти в любой «Галантерее». Это вовсе не преувеличение изготовителя. На сегодняшний день я сделал их больше четырех миллионов, а только в одном нашем цеху триста надомников.
Раз в месяц привозят сырье: проволочные костыли, разноцветную хлорвиниловую пленку, картонные карточки полукруглой формы. Мне предстоит надеть пленку на костыли, пропустить их через машинку и закрепить на карточке таким образом, чтобы сначала шло пять штук одного цвета, затем — другого и т. д. У членов общества слепых сооружение подобной радуги встречает известные трудности, и даже я, со своими тремя процентами зрения, вынужден прибегать к помощи домашних.
Существует психологический феномен, состоящий в том, что, например, спокойно спящая под артиллерийскую канонаду кошка немедленно проснется, если поблизости пискнет мышь. Своя такая «мышь» есть и у Веры: это — моя машинка. Едва я кончаю надевать пленку и приступаю к зажиму, скрипит наша Дверь, и Вера в ночной рубашке появляется на пороге кухни.
— По-моему, скоро ты перестанешь ложиться вообще...
Она идет проверить, не отключился ли холодильник, и я невольно отмечаю ее сохранившуюся величавость. «Средь прочих жен, их пол достоя, отличны Вера, вы весьма — необычайной полнотою... (в этом месте Верин поклонник, доктор Беленький, делал выразительную паузу) достоинств сердца и ума!» Приглашая Веру замуж, доктор говорил, что, глядя на цветущий вид его супруги, все будут думать, будто у него большая практика, и он быстро разбогатеет.
— Ты определенно сошел с ума...— заключает Вера, словно осматривала меня, а не холодильник, и идет досыпать.
Ранние часы у меня самые продуктивные. Со двора доносится скребок дворника, и, нажимая ручку машинки, я стараюсь держаться взятого им ритма. Раньше в этих звуках очистки мне всегда мерещился наш Алик: «Мам-мам!..» Теперь же из-под скребка вылетает «Гав-гав!..» — может быть, потому, что я беспокоюсь, не убежал бы Джага снова. Собственно, беспокоюсь я от лица Веры. Казалось бы, кто больше должен желать, чтобы в один прекрасный день Джага исчез?.. На этот вопрос Вера отвечает притчей о набожном мусульманине, который едва не проспал молитву, чем вызвал большую озабоченность... сатаны. Видя, как переживает начальник, бесенок недоумевал: разве мы не должны радоваться, что он согрешит?.. «Какая может быть радость?! — кусал сатана ногти.— Ведь тогда он начнет так замаливать грех, что только держись...» «Представляешь,— поясняет эту притчу Вера,— что будет, если ОН убежит? Они же немедленно купят другого. Притом — щенка. И тогда пожелай мне столько лет жизни, сколько раз мне снова придете i подтирать лужи...»
У меня готово сто пятьдесят штук, когда просыпаются Лиза и Алик, мой восьмилетний внук с «говорящими», как определяет их Вера, глазами.
— Я всю ночь не вынимал изо рта жвачку! — сообщает мне Алик, давая понять, что и он не тратил времени даром.
Вера говорит, что глаза нашего Алика объяснят всё раньше и лучше, чем язык, и то немногое, о чем жалею, заключается в том, что я лишен возможно подтвердить справедливость этих слов. Хотя часто я ловлю себя на том, что слух вполне заменяет мне недостающее зрение: слушая человека, я в подробностях представляю себе не только его позу, жесты, но и мимику, выражение глаз.
Пока Лиза, бегая от плиты к окну (Гриши все нет), готовит завтрак, Алик раскладывает сделанные мною заколки по цветам (в пять коробочек).
— Это не они?..— Пост у балконной двери уже заняла Вера.
— Где?! — Алик бросается к окну. — Не-ет... это с лайкой... (Больше всех, конечно, переживает внук, но старается этого не показывать.) Он найдется... только ты не говори папе, что Джага плохой...
— Не скажу, — обещает Вера. — Меня воспитать легче, чем вашего Джагу.
— Сбежал, паршивец... — качает головой Лиза, слыша, как пусто открылась входная дверь. Обычно вслед за замком раздается нетерпеливая иноходь Джаги, мчащегося к своей миске, которая дожидается его на детском стульчике, под окном. На сей раз лишь стукает брошенный на вешалку поводок, и мрачный Гриша молча проходит за стол.
— Как это случилось?.. — Вера спрашивает тоном, каким справляются о кончине родственника.
— Случилось... — неопределенно констатирует Гриша. Он сидит, вперив неподвижный взгляд перед собой, словно силится отыскать в своей воспитательной методе решающий изъян.
— Может быть, не следует его спускать с поводка?.. — осторожно замечает Вера и, не в силах сдержаться, восклицает: — Чтобы такая большая собака совершенно не слушалась!..
— Ба-бушка!..
— Инстинкт продолжения рода сильнее окрика хозяина... — Придя к этому выводу, Гриша начинает есть.
— Тебе чай или кофе? — спрашивает меня Вера.
Для человека, страдающего заторможенностью реакции, не может быть вопроса коварнее. Я никак не могу сделать выбор и всем своим существом стараюсь показать Вере, что целиком здесь полагаюсь на нее. Но Вера не желает считаться с моим намеком, сердится, что ей хватает забот и без того, чтобы решать за меня, что я хочу больше: чай или кофе?
— Пусть будет кофе, — говорю я, открывая спасительный метод: нужно отдавать предпочтение предмету, называемому последним.
— Ты обещал посмотреть шнур от холодильника, — напоминает Вера сыну. — Я надоедаю тебе просьбами, но так происходит потому, что ты их не выполняешь. Например, проверить шнур я просила тебя раз десять.
— Проверю... — обещает Гриша. Он никогда не отказывает.
— Оставь! Ты же опаздываешь! — гонит Вера невестку от раковины.
Идиллию отношений наших женщин омрачают два пункта. Первое — это то, что Вера всегда жарит «на кружочке», Лиза же ставит сковороду на открытый огонь, и, случается, у нее подгорает. Второе, и главное, это — посуда. «Кажется, что стоит, уходя, вы мыть посуду!.. — вопрошает Вера (как правило, в присутствии сына).— Или хотя бы снести ее в раковину?..» — «Вернется и вымоет. По-моему, никто не требует, чтобы мыла ты», — обычно парирует Гриша, однако, судя по всему, не опускает этот пункт в своей разъяснительной работе с женой: с некоторых пор уже одеваясь в передней, Лиза, бывает, бросается на кухню и хватается за посуду.
— Я понимаю: они придут и вымоют, — продолжает Вера свою полемику с детьми, когда за ними хлопает дверь. — Но ведь тогда я должна весь день сидеть с грязной посудой... С другой стороны, она такая же хозяйка, как я. Почему она должна жить по моему распорядку?.. Старики должны жить отдельно, — заключает Вера, вставая из-за стола и обводя кухню взглядом полководца, решающего, какой из своих многочисленных отрядов двинуть в бой первым.
— А Алик?.. — напоминаю я.
— Кто говорит!..— спохватывается Вера. — Конечно, нужно жить поблизости. Мой идеал — это маленькая отдельная квартирка в этом же доме...
Вера моет посуду, когда раздается первый телефонный звонок. Это — Женя, Верина сестра и мой старинный доброжелатель.
— Ну, Сашенька, сколько ты уже сделал? — Он; спрашивает преувеличенно бодро, словно врач на обходе.
Ничто не может меня порадовать больше, чем интерес к моей работе. Разумеется, я далек от того, чтобы принять вопрос Жени за чистую монету, — уж слишком попахивает он больницей. Тем не менее я благодарен ей за этот вопрос и стараюсь возможно полнее на него ответить. Я говорю, что сегодня сделал двести, всего же с начала месяца у меня готово девятнадцать тысяч, и я надеюсь не только выполнить норму, но даже немного ее превзойти.
— Угу... — принимает к сведению Женя. — Вера там далеко?..
О чем можно говорить друг с другом по телефону десять раз в день? Вера ответит вам так: «Чем чаще говоришь с человеком, тем больше появляется о чем с ним говорить». Практика сестер полностью подтверждает справедливость этого утверждения; подозреваю, что, если бы не препятствия (с нашей стороны — Гриша, с Жениной — ее муж, Яков, и с обеих сторон — необходимость готовить завтрак, обед и ужин), их беседы не прекращались бы вовсе.
Сколько я могу судить, предметом первого разговора служит преобразовательный недуг Якова. На протяжении последних лет в их с Женей однокомнатной квартире без конца переставляется газовая плита, сменяется унитаз, перебирается паркет. Между тем по количеству инфарктов Яков догнал Рузвельта, и Женя боится, как бы хозяйственная активность мужа не вывела его в рекордсмены.
— Я всегда говорила: все, что слишком,— плохо... — замечает Вера, подтягивая телефонный шнур (разговаривая, она вытирает посуду). — Ты помнишь, как я завидовала тебе, что у тебя есть муж, который в состоянии что-нибудь сделать по дому.
При другом обороте разговора Вера не преминула бы сообщить, что дети купили нам новые шторы. Но раз жалуется Женя, жалуется и она: из магазина нужно принести, наверное, килограммов десять, а ведь врач запретил ей носить больше четырех... Сообща сестры принимаются вычислять вес покупок, и тут выходит заминка, потому что Вера начинает с чая. В итоге же на нашу большую семью набегает достаточно, и Женя предлагает, что молоко, кефир и хлеб привезет она. Это вовсе не жест: Женя, старающаяся из-за своих опухших ног поменьше выходить на улицу, способна тащиться к нам через весь город, чтобы побаловать Веру купленным по случаю ананасом.
— Ты с ума сошла! — кричит Вера.— Я же могу выйти в магазин лишний раз...
Трогательная привязанность сестер друг к другу еще ждет своего Алексея Толстого. Скажу только, что на случай своей кончины в холодную погоду Верой предусмотрен крематорий, поскольку на кладбище Женя может простудиться.
...Через несколько минут Вера собралась за покупками, и я иду с ней в переднюю, чтобы подать шубу и проводить до лифта. Поэт советовал нам всякий раз прощаться с близкими так, словно видишь их последний раз. С возрастом начинаешь сознавать цену подобной рекомендации. Поэтому у лифта мы обмениваемся поцелуями, без которых уже давно не обходится у нас даже самое короткое расставание, и здесь нас ловит сосед Василий.
— Не хватило!.. — сообщает он, вываливаясь из лифта, будто это мы посылали его с утра напиться.
Вера божится, что у нас нет денег. Но ведь в руках у нее хозяйственные сумки. К тому же просит не кто-нибудь, а отец товарища нашего внука...
В конце концов Василий получает свои три рубля.
— Соседушка!.. — С повлажневшими от перспективы добавить глазами Василий лезет целоваться. — Я вам... я тебе... стройматериала достану!

2
Не успевает Вера поставить на стол сумки, раздается коротенький звонок в дверь.
— Здра-а-вствуйте! Вы были в стеклянном? — там дают баранину по рубль десять!..
Первый визит к нам всегда остается за Марусей Карловной.
— Аа-а...— Вера устало отмахивается и идет в кухню. — Меня интересует другое: зачем этот ажиотаж?.. Почему нужно хватать пятнадцать пачек соды, двадцать рулонов туалетной бумаги?!
— Потому что потом их может два месяца не быть.
Проживая на двенадцатом этаже, Маруся Карповна, как и подобает обитателю Олимпа, на все может дать ответ. Есть у Маруси Карповны и более существенные признаки небожителя: даже под Новый год у нее всегда можно одолжить луковицу, корешок хрена, а то и помидор. Объясняется это не столько тем, что, зная буквально всех, она спускается на землю непосредственно к завозу дефицитных продуктов, сколько тем, что, располагая бессмертием, не смущается даже самыми длинными очередями.
— Убежал?..— На кухне Маруся Карповна по-хозяйски оглядывается и сочувственно кивает на пустующую в конце коридора подстилку.— В хлебнице булка вверх дном — в доме денег не будет... (Ее глаз мгновенно прозревает даже мельчайшие неустройства нашего быта.)
— Хуже всего, что у меня газ потух, — замечает Вера, пытаясь подсунуть спичку под огромную кастрюлю, в которой варится похлебка беглеца. Сейчас с Верой не очень-то поговоришь: дела, дела!..
Любимая Верина жалоба сводится к тому, что из нее сделали предприятие общественного питания. Действительно, в нашем меню можно насчитать минимум четыре стола. За первым, наиболее изощренным, восседает внук, впихнуть в которого что-нибудь съестное — нелегкая и неблагодарная задача. Сама Вера — печеночница («постное и только вареное»). Дети, отдавая дань времени, сохраняют фигуру — следовательно, и тут свои тонкости Наконец, есть среди нас и рабочий: после моего обеда — хоть к мартену, неудивительно, что уже с трудом я надеваю брюки 56-го размера... Я уже не говорю про Джагу, а ведь при Вериной добросовестности даже в его похлебку могут попасть только тщательно очищенные овощи.
— Я мешаю вам...— Это значит, что в ближайший час Маруся Карловна уходить не собирается.
— Бог с вами, Марусенька!.. Просто мне неудобно, что я принимаю вас в таком виде... — Вера уже надела фартук и теперь, сидя за столом, чистит картошку.
— Послушайте, у вас, кажется, есть профессор?.. — Всё, о чем вы сказали Марусе Карповне мимоходом сегодня, она напомнит вам и через сто лет.
— Профессор?.. У меня?!
— Помните, у них еще не было детей, и он любил, чтобы при нем рассказывали, как плохо жить с детьми. — С большим животом, на тоненьких ножках, Маруся Карповна похожа на кентавра, что, впрочем, не мешало ей иметь трех мужей.
— Тоже мне — вспомнили! Он уже такой старенький, а в нашей поликлинике такие хорошие врачи...
— Почему же тогда вы обращаетесь не в поликлинику, а к нему? — осторожно замечает Маруся Карповна. Похоже, ей даже неловко уличать Веру в такой нелогичности.
— «Обращаюсь»?.. Когда это было! Да и чего в нашем возрасте обращаться? Старость, Марусенька,— идиотская, но, как написано в журнале «Здоровье», органическая болезнь. А от органической болезни ничего страшного не бывает. В крайнем случае — человек взял и умер. Больше ничего... Если со мной что-нибудь случится,— говорит Вера громче, чтобы я лучше слышал в нашей комнате, — напоминай им каждые две недели размораживать холодильник.
— И все-таки я хотела бы показаться... вы меня понимаете? — добавляет Маруся Карповна многозначительно.
— Ах, да!.. Простите, ну конечно... — Наконец-то Вера вспомнила, что Маруся Карповна — невеста.
— Какой мужчина!..— всплескивает Маруся Карповна руками, — Бегает по утрам!.. Конечно, жаль Максима Борисовича... Он был... — Маруся Карповна долго подыскивает слово, — принципиальный... За всю жизнь он не взял от пациента коробки конфет. И вы думаете, это кто-нибудь ценил?
Последнего мужа Маруся Карповна схоронила около года назад. Это был грузный стоматолог, любивший напевать «Четыре зуба»: «А женщина-врач хохотала — я голос Маруси узнал...» Сколько мне известно, Маруся Карповна стоматологом не была.
— ...Но, если подумать, что я потеряла? — размышляет Маруся Карповна вслух.— Пенсия у меня есть... квартира есть.
— Максим Борисович был очень добрым, — замечает Вера.
— Да-да! — соглашается Маруся Карповна. — Но вы не знаете этого! (Маруся Карповна принадлежит к тем счастливым людям, бог которых — сравнение.) «Как вы думаете, спрашивает, почему я к вам прихожу?» — «Не знаю... наверное, я вам нравлюсь...» — «Это, говорит, само собой, я прихожу к вам потому, что вы умная женщина... С вами можно поговорить о политике. Ведь почему, говорит, мне плохо? У меня есть много времени и есть японский приемник...» Но, я вижу, вы не очень-то его одобряете?
— С чего вы это взяли, Марусенька! Просто я подумала, что распространенные сейчас поздние браки объясняются всего лишь отсутствием домработниц.
— Ну ясно! — подтверждает Маруся Карповна. — Утром я набралась смелости и подпустила ему по телефону: «У вас, конечно, максимальная пенсия!..» Молчит. Я даже стала волноваться. И тут он признается: «Девяносто рублей...» — «Ну, говорю, не такая уж маленькая!» А он: «Но и не такая большая». — «Знаете, говорю, я вам честно скажу: лучше меня вы никого не найдете!»
— Лучше бы вы ему сказали, какая вы отзывчивая... — улыбается Вера. — Как вы заботитесь о ваших больных сестрах.
— Никогда! — пугается Маруся Карповна. — Разве об этом можно рассказывать мужчине? Мужчины не любят никаких «хвостов»... «Вот, — говорю ему сегодня, — приняла ванну и теперь собираюсь подъехать на рынок». А он так деликатно: «Смотрите не простудитесь...» Как будто я не понимаю: кому нужна больная жена?
— Здоровой должна быть домработница, — замечает Вера. — Жена может быть и больной.
— Не-ет...— мотает головой Маруся Карповна. — И я его утешила: «Что вы! — говорю. — Меня ничто не берет: ни мороз, ни жара. Я здоровая!..» И все-таки, вы понимаете, я хотела бы показаться профессору... А если я заболею?.. Все должно быть честно. Послушайте — это же ваша собака!..
— Саша! — кричит кинувшаяся к балконной двери Вера. — Там Джага! Быстрее спустись за ним!.. Как я рада, Марусенька,— сопровождает Вера нас обоих к двери,— что вы зашли, когда е г о не было и он на вас не лаял. Охота была заводить собаку, которая на всех набрасывается!..
— Если уж иметь собаку, то злую, — Маруся Карповна пропускает меня вперед. — Идемте, я вам помогу. Напрасно бы вы стали уверять Марусю Карповну в существовании дела, которое может быть исполнено без ее содействия. Между тем на поимку Джаги отряжен именно я отнюдь не случайно. Ни Алик, ни Лиза, ни тем более Гриша не в состоянии отловить его быстрее. Оголодав и продрогнув, Джага тем не менее появляется в нашем дворе с таким видом (наблюдение Веры), словно заскочил сюда мимоходом. Это независимое выражение, будто он имеет как минимум десяток адресов, где его напитают и обогреют, заставляет ловцов совершать роковую ошибку. Алик — мольбами, Лиза — уговорами, Гриша — угрозами — все они призывают нечестивца вернуться и (что всего хуже) пытаются нарушить дипломатическую дистанцию, чтобы взять его на поводок. А ведь главное в жизни — свобода выбора. Кому, кажется, охота мерзнуть во дворе! Но тянуть вас в тепло на поводке — верный способ посеять сомнение, а не лучше ли все же остаться на улице?.. Неудивительно, что при первом же шаге к нему Джага начинает пятиться и в конце концов пускается в противоположную сторону.
— Джага, — говорю я, выходя из подъезда, — ты не собираешься домой?..
Делая вид, что намерен идти обратно, я поворачиваюсь к нему спиной и скоро слышу, как он трусит к дому.
— Да вот же он!.. Ловите! — Маруся Карповна бросается вперед и, не успеваю я испугаться (либо наш пес окончательно удрал, либо мы лишились соседки), уже держит Джагу за ошейник. По-видимому, решительность в женщине ценят не только мужчины.
В лифт вместе с нами втискивается и теща Василия — Любовь Корнеевна, наш жэковский Конан-Дойль.
Если вы не знаете, что имеете болезненный вид, полысели, обрюзгли, одним еловом, что Кондратий указал на вас своим перстом,— поезжайте с Любовью Корнеевной до нашего шестого этажа, и дорогой она развеет ваше неведенье.
— Что-то вы совсем плохи, — сообщает мне Любовь Корнеевна тоном комплимента. — Давление наверняка за двести.
— Возможно... — Кажется, я начинаю понимать Гришиного приятеля, который от имени одной такой соседки дал в «Мосгорсправку» объявление о том, что та скупает бездомных собак и кошек.
На лестничной площадке нас поджидает Вера. Несмотря на то, что никто не страдает от Любови Корнеевны больше ее, она встречает соседку неизменно радушно и стоически выслушивает ее зловещую информацию о грабежах, убийствах, изнасилованиях, давая Грише повод упрекать мать в лицемерии. «А по-твоему, можно бросить человека, не выслушав?» — защищается Вера и получает в ответ: «Обязан выслушать человека только суд!»
— Не упустили бы вы Александра Михайловича... — Вслед за Верой чистенькая Любовь Корнеевна катится к нам, держа растопыренными пальцы обеих рук, словно они сохнут после маникюра.
Я прохожу в нашу комнату и закрываю дверь,
— ...Руки вверх!
Это из школы вернулся Алик. Тыча мне в поясницу авторучкой, он через комнату родителей конвоирует меня в маленькую смежную, где нас дожидаются раскрытые учебники (с уроками Алик привык расправляться немедленно по возвращении).
В плену мне позволяют сесть и зачитывают условие задачи. Однако приступить к своей повинности без традиционной миски похлебки я не могу:
— А как звали Моцарта? — спрашиваю я Алика.
— Вольфганг Амадей Моцарт... — Он дает мне поднять, что пора бы сменить пластинку.
Решаю я сразу две задачи: одну — Алика, другую — свою. Моя задача куда сложнее, ибо вопрос в ней поставлен так: какого числа мне привезут работу? Хорошо, если это случится, скажем, двадцать восьмого... Тогда с машиной я смогу отослать весь свой месячный план. Если же работу привезут раньше, план готов не будет, и после придется ехать на «Бауманскую» самому, чтобы доедать оставшиеся несколько тысяч.
Не будь у меня грыжи или моей Веры, этот вопрос не стоял бы вообще... Но, напомнив мне про грыжу, одного меня с чемоданом Вера не пустит, для нее же (по собственному признанию) посетить мой цех — все равно, что клетку со львом. Дело в том, что приемщица Нина Степановна невзлюбила Веру настолько, что в прошлый наш визит забраковала мне целых две карточки. На фоне женщин нашего цеха старающаяся не записываться в старухи Вера представляется Нине
Степановне моей молодящейся эксплуататоршей. Ведь на некие написано, что без малого пятнадцать лет, которые я просидел дома с одной небольшой пенсией, редкая ночь обходилась у нее без подработки машинописью, а раз в месяц она посещала донорский пункт. Вера начнет умолять меня не ездить, объяснять, что ничего страшного не случится, если эти две или три тысячи мне запишут на следующий месяц. Она не захочет знать, что я — восорг (избираемый группой членов Всероссийского общества слепых (ВОС) их представитель в обществе. — Ред.) и ударник, что худо-бедно, а в нашей восовской акватории являюсь «маяком» и, следовательно, позволить себе не дать плана не могу... В отместку за мое молчание Вера подвергнет критике систему организации труда на моем предприятии и, в частности, все то, что, по мысли администрации, должно напоминать нам производственную атмосферу: существование нормы, участие в субботниках, наконец (как будто бы я собираюсь в отпуск), что ходим мы в отпуск в соответствии с утверждаемым дирекцией графиком. Этот взрыв готовится исподволь, в промежутках между завозами сырья. Если бы вашу квартиру превратили в мастерскую и, несмотря на тщательные уборки, вы обнаруживали заколки не только в своей постели, но и в тесте праздничного пирога, вы, видимо, тоже нашли бы в моей работе определенные минусы.
— ...Видишь,— прерывает нашу с Аликом арифметику расстроенная Вера,— Любовь Корнеевна говорит, что у тебя... не совсем здоровый вид. Тут нет ни чего удивительного: если с утра до ночи ты будешь сидеть со своими заколками и перестанешь выбираться на свежий воздух, ты дождешься своего.
Предоставив мне решать, чего я дождусь, Вера опускается на кушетку и начинает меня разглядывать в надежде опровергнуть прогноз соседки. Между тем еще двадцать пять лет назад я получил инвалидность первой группы. Видимо, и теперь ободрить мне жену не чем.
Вздохнув, Вера идет к телефону. К Жене! К Жене!..
— ...Он собственноручно подписывает себе приговор!
После такого заключения Жене не остается ничего другого, как посоветовать забрать меня из цеха.
— Что ты! — пугается Вера и напоминает, что, кроме своих заколок, я ничего не хочу знать — видно, уж им было суждено не только поставить меня на ноги, но и совершить обратное действие, и в этом она усматривает диалектику.
— Та-ак... — осторожно подытоживает Женя. — Что же ты предлагаешь?..
О силе Жениной логики в нашей семье существует предание. В госпитале на Садовой, где я валялся после контузии, Вере было объявлено, что скорее всего я умру и что она даже должна желать, чтобы я умер. «Саша умрет...» — плакала Вера, выходя на улицу, где ее дожидалась Женя. «Вот ты увидишь, что нет! — обещала Женя. — Александр будет жить!» — «Спасибо тебе! — рыдала Вера.— Он же останется идиотом!» И единственный раз в жизни Женя на нее рассердилась: «Так ведь тоже нельзя, — развела она руками. — Этого ты не хочешь... Того ты не хочешь...»
— Обещай, что хотя бы по вечерам мы будем ходить гулять, — горячо приступает ко мне Вера, кладя трубку. — Начнем сегодня же!
Я обещаю, но прошу, чтобы новый распорядок вступил в силу после того, как я закончу месяц.
— Идет! — торжественно провозглашает Вера, стараясь убедить себя в значительности достигнутого соглашения, и наклоняется скрепить это соглашение поцелуем. По-прежнему достаточно пустяка, чтобы развеять самое мрачное ее настроение. «Что было бы с нашей Верочкой, если бы ей еще нормальную жизнь!..» — гадали когда-то женщины ее библиотеки. Теперь «нормальная жизнь» налицо, но особенно похвастать Вере нечем. Как она говорит: «Не радуйся новым сапогам, а радуйся здоровым ногам...» Недавно в своей библиотеке, преобразившейся после капитального ремонта, она уперлась в зеркало:
А из зеркала, а из зеркала смотрит женщина на меня,
Смотрит женщина незнакомая, а, оказывается, это — я...

Борис Золотарев. Невеста (окончание рассказа)

2007-12-15T08:43:07Z

Окончание; начало см. здесь

Олимпиада Ивановна встречает меня вопросом:
— Никак, собралась замуж?
Я улыбаюсь и неожиданно для себя отвечаю:
— Может быть...
Через несколько минут весть о моем замужестве обсуждается во всех комнатах. Сразу после обеда меня вызывает Ткач и, чувствуя щекотливость предмета, начинает издалека:
— Какая, дорогая, вы сегодня нарядная... если у вас семейное торжество, то не обязательно сидеть до конца: ни я, ни Самуил Маркович, разумеется, препятствовать этому не будем.
Я благодарю Михаила Карповича, отвечаю, что торжество крайне незначительное и поэтому необходимости уходить раньше времени нет, тем более что послезавтра срок сдачи сборника в типографию, и сегодня может случиться срочная передиктовка.
Днем апрельское солнце заявило о себе. Стало таять. Я пробираюсь сквозь шумный субботний поток Невского, стараясь выбирать места посуше и не промочить ног. Многие уже без шапок. Я тоже запихиваю в сумку свой «сугроб» и прислушиваюсь к давящей боли в груди — боли приятного ожидания. Оно, уверена, будет самым необычным во всей истории. Я даю себе обет суточного веселья, клянусь не анализировать характер Любиного сына, не копаться в своих переживаниях и вообще превратиться на сегодняшний вечер и завтрашний день в нормального человека. Но едва я подхожу к нашей улице и вижу хитроумную решетку нашей подворотни, у меня начинается приступ раскаяния. Юрочкин приезд предстает в моем обычном свете, я ощущаю пошловатый привкус встречи и нарочно мучаю себя заляпанными туфлями (сразу поймет, что надела специально). Я уже решаю бежать на вечер к Лене, но вспоминаю мать и заставляю себя идти, но идти с таким видом, чтобы гость сразу понял — его пустили только «смотреть Ленинград».
Пока я иду через крохотный дворик, мне кажется, что мою спину провожают тысячи глаз из всех окон. Я поднимаюсь к нашей двери, решительно звоню, чтобы передать свою усталость и нежелание кем-то заниматься, и слышу мужской голос:
— Вот и Эмма, Елизавета Михайловна! Вы напрасно беспокоились.
Навстречу ступают тяжелые шаги, и я загадываю: «Папин замок не поддастся!..»
Дверь несколько раз дергается, четыре замка капитулируют, но папин упорствует. А ну-ка, Юрий Григорьевич, перехитрите папин! Однако Юрочка даже не делает попытки попробовать еще раз.
— Справиться с этим замком не в моих силах!..— смеется мужской голос, и я слышу приближающуюся мать.
...Сын Любы смотрит на меня выжидающе, с улыбкой родителя, встречающего избалованного ребенка и пребывающего в неведении, какую штучку выкинет его дитя на этот раз. Я понимаю, что ни одна из моих выходок его не смутит, он примет все как должное и даже не исчезнет эта его улыбка.
— Здравствуйте, Юрий Григорьевич! — как старому знакомому говорю я.— Как добрались?
Не дожидаясь ответа, я склоняюсь в поисках домашних туфель. Ноги мои совсем мокрые. Конечно, Юрочка это видит, и нужно выходить из положения.
— Я напрасно тебя не послушалась! — кричу я матери, которая в столовой гремит приборами.— В этих туфлях сегодня явно не по погоде...
Она не отвечает. Я чувствую, что Юрочке тоже неловко стоять вот так, ожидая, как подачки, слов от хозяйки, и делаю движение в сторону умывальника. Юрочка понимает его.
— Не буду мешать... вы с работы,— говорит он и уходит в мою комнату,
Смущение гостя меня успокаивает. Я слышу, как он то садится на кушетку, то встает, подходит к приемнику и крутит; потом направляется к двери, но останавливается, так и не решаясь появиться. Мать и словом не обмолвилась со мной о Любином сыне и лишь через полчаса сказала, чтобы я звала Юрия Григорьевича к столу.
Юрий Григорьевич появляется со свертком:
— Это просила передать мама.
Потом он оглядывает накрытый стол, извиняется и через минуту возвращается с водкой, шампанским и шоколадными конфетами в красивой коробке:
— А это к обеду.
Мать причитает, что Люба потратилась, журит и Юру (ведь он позволит называть себя так старой тетке, знавшей его еще в пеленках?) и приглашает садиться. В комнате — сумрак. Я выхожу зажечь свет и заодно ставлю долгоиграющую пластинку Лоретти.
«Аве Мария...» Это наша с мамой старая привычка — в субботу и воскресенье обедать с музыкой,— кажется, будто мы не одни. Я представляю себе наш обед сверху, как иногда любят показывать в кино, и вижу картину вполне в английском духе: маленький белый круг, три неестественно прямые фигуры, вынужденные высоко поднимать приборы, и, наконец, ухаживание вперегонки.
— Юра, вы не взяли селедки! Это говорит мать.
— Здесь так много всего, что до селедки просто не дошла очередь. Кормите, как на Первое мая! Эмма, позвольте ваш бокал.
Это Юрий Григорьевич ухаживает за мной. И я, поддаваясь общему настроению, в свою очередь, вполне искренне справляюсь у мамы, нужна ли ей к холодцу горчица?
После такого вступления Юрий Григорьевич предлагает тост:
— За тех, кто сейчас думает о нас...
— Да! За Любу! — несколько опрощает, но конкретизирует мама слова Юрия Григорьевича, и мне сразу становится ясно, за кого пить,— мгновение назад я не могла представить, что найдется такая душа.
Бокал шампанского сделал обед непринужденнее. По маминой просьбе Юрий Григорьевич стал рассказывать про Любу, про то, что она ужасно мнительна и не дает житья агенту госстраха и книгоноше живописанием своих болезней. Мать интересуется, на какую сумму застрахована Люба, и, как и следовало ожидать, замечает:
— Видишь, дочь!.. А мы не догадались.
Она слушает податливо, время от времени отвечая на свои мысли покачиванием головы, и, видно, думает: вот оно, свидетельство их с Любой старости,— этот Юрий Григорьевич.
— Это время, которое бежит так быстро!.. — вздыхает мать, — Оно просто ужасает...
— Есть мнение, что скорость времени адекватна скорости света. Вы разрешите?.. — Юрий Григорьевич берет мой бокал.
— То есть,— как бы разъясняет себе мать,— это значит, что время бежит со скоростью света?.. Тут — майонез и крутое яйцо,— кивает она гостю, приступившему к очередной закуске.
Теперь я понимаю, что он действительно был очень красив. Большие карие глаза смотрят понимающе, будто заранее прощают вам самую скверную выходку; длинные прямые ресницы, тонкий нос... но лицо уже начало полнеть. Вообще оно обладает той особенностью, что одному и тому же человеку — в зависимости от настроения — может и нравиться и казаться неприятным. Сегодня оно мне нравится...
Настает черед матери. Она с большей чем следовало бы откровенностью вспоминает многочисленные их с Любой похождения, погибшего Юриного отца, Григория Александровича, человека тихого и образованного; вспоминает свои частые визиты в Москву и как четырехлетний Юрочка, когда ему купили ружье и спрашивали: «В кого это, Юрочка, ты будешь стрелять?»— отвечал, что будет стрелять в соседей. Я же смотрю на нашего гостя и ругаю себя за свои глупые мысли у двери час назад, за привычку видеть все в хмурых тонах. У меня такое чувство, словно я уже очень давно знаю Любиного сына — эту его привычку со вниманием поворачивать голову в сторону начинающего говорить и поощряюще смотреть на рассказчика, будто уверяя: «Вы рассказываете удивительно интересные вещи!»
Уже половина седьмого, и мать начинает собирать посуду.
— Вечно ты устраиваешь спешку,— говорю я, отправляясь с Юрием Григорьевичем к себе в комнату слушать Лоретти.— Как будто нельзя отложить на потом.
— Молодым никогда не понять стариков,— вздыхает мать нам вслед.— Тут разница психологии: в молодости стараешься все отложить «на потом»... А в старости понимаешь, что ведь это «потом» может и не наступить.
— Перестань,— оглядываюсь я. — Я тебе уже говорила: умереть может и молодой.
— Молодой — может, а старый — должен.— Реплика матери догоняет нас уже в моей комнате.
— По вполне аутентичным сведениям, Лоретти предлагали кастрироваться,— сообщает Юрий Григорьевич, переворачивая пластинку.— Чтобы сохранить голос... — Он улыбается, садится рядом со мной на кушетку.— Хотите, сыграем в слова? Возьмем для начала хоть это — «аутентичный».
Ужасно стыдно не знать значения этого слова, но я соглашаюсь и даже говорю, что слово для игры на редкость удачное — есть почти все гласные.
— Люблю подсматривать в чужую тетрадь,— предупреждает Юрий Григорьевич.— Так что безопаснее повернуться ко мне лицом.
Слово, как назло, оказывается неудобным — всего три согласных. На бумагу прет примитивщина: тина, туча, тент, унты. Мне нравятся сложные, красивые слова... Вот, кажется, осенило: ученый, титан, тиун, анты. Но больше всего я горжусь инеем. Интересно, напишет его Юрий Григорьевич?
Мы подводим итоги. У меня — девять, у Юрия Григорьевича — одиннадцать. Тина, туча, тент, унты есть и у него. А ученого, титана, антов, иней давят большинством аут, чета, чин, чай, учет, тын и чан.
— Вы изобретательны... — Сквозь усмешку в голосе Юрия Григорьевича звучит удивление.— Но мать успехов простота. Не нужно задуривать себе голову. Когда-то и я старался писать необыкновенно, но потом пришел к выводу, что печатают не лучшее, а более профессиональное, то бишь привычное, и теперь трачу на писанину куда меньше времени и сил... Человек как ухо. Оно не улавливает ноту, в которой меньше пятнадцати вибраций в секунду, и ноту, в которой больше сорока тысяч.
На это я замечаю, что диапазон все же достаточно широк.
Юрий Григорьевич улыбается, смотрит на часы и спрашивает, не пойти ли нам куда-нибудь посидеть. Я зачем-то краснею и отвечаю с готовностью, тоном, будто только и делаю вечерами, что «куда-нибудь» хожу:
— Пойдемте!..
...В «Северной Пальмире» не оказывается свободных мест, и приходится ждать больше часа. Наконец в щель между приоткрывшейся дверью и ругающимся швейцаром мы протискиваемся в вестибюль. Здесь действительно роскошно. Юрий Григорьевич помогает мне снять пальто, затем оглядывает с неизменной своей одобрительной улыбкой, восклицает: «О-о!..» — и мы поднимаемся по широкой лестнице наверх, где за стеклянной дверью сиреневый полумрак.
Зал огромен. Сиреневый свет, льющийся из углубленных в стены светильников, не достигает потолка, высоту не чувствуешь, и пространство благодаря этому кажется необъятным. Столики стоят редко, нет представлявшейся мне ресторанной суеты, и, едва мы садимся, я забываю, что нахожусь в самой «Северной Пальмире». Официант уносит от нас два пустующих кресла. Юрий Григорьевич уверяет, будто так и должно быть, и протягивает мне кожаную папку с золотым тиснением. Поскольку я сознаюсь, что ничего в этом не смыслю, мой кавалер берется самостоятельно составить кулинарную программу вечера.
Тем временем я впитываю эту необычную атмосферу, мне легко, и даже чей-то голос осведомляется, неужели так немного нужно для Эмминого хорошего настроения? Я смотрю на склоненную лысеющую голову Юрия Григорьевича — почему-то представляю себе его в нашем бюро, и мне хочется сказать ему что-нибудь доброе.
В центре зала вспыхивают огни. Там, несколькими ступенями ниже уровня пола, круг для танцев.
— Попробуем?.. — Юрий Григорьевич кладет свою руку на мою.
Я смотрю на него и киваю. Он встает, широкий, полнеющий, и делает жест, чтобы я прошла вперед. В танце Юрий Григорьевич преображается, ведет удивительно легко, превосходно чувствуя ритм. Я набираюсь смелости и, смеясь, замечаю ему, что у него несовременные туфли и слишком узкая головка галстука — теперь так не носят. Он обещает в следующий раз появиться у нас во всем блеске.
— Добрый вечер, Эмма Аркадьевна!
Я готова провалиться сквозь землю. Рядом с хорошенькой брюнеткой танцует Самуил Маркович.
— Муся?!
Любин сын и заместитель бросаются друг к другу. Партнерша Самуила Марковича, улыбаясь, отходит на край круга, а я отправляюсь к своему столику. Отсюда мне видно, как Самуил Маркович о чем-то беседует с Юрием Григорьевичем, похлопывает по спине и смеясь записывает что-то на пачке сигарет.
— Оказывается, Муся ваш шеф! — говорит Юрий Григорьевич, возвращаясь. Он извиняется, что оставил меня, и уверяет, что не видел сокурсника ровно пятнадцать лет.
— Плохой человек,— неожиданно для себя говорю я про Мусю. Но Юрий Григорьевич, кажется, не слышит меня, а продолжает мыслить вслух:
— Скажи, стервец! Женился на молоденькой — это его жена. Замом в каком-то бюро... Кстати, что это за бюро?
Я в двух словах рассказываю о своей работе. Юрий Григорьевич пьет коньяк и серьезнеет.
— Вы устали,— тихо замечаю я.
— Да... — Он тяжело смотрит на меня, будто видит впервые, и неожиданно вспоминает знакомую мне историю про способного мальчика, про его кажущуюся удачливость, про то, как месяц спустя после окончания института он изменяет своей профессии, публикует материалы в газетах, проходившие, в сущности, без следа, а все, по привычке, уже трубили про «писательский успех».
— И я взялся за прозу. — Юрий Григорьевич двигает ко мне пунш и продолжает: — Адашкин, в Москве это величина, как-то прочел два моих рассказа и сказал: «Молодой человек, вам нечего мне сообщить... Но писать вы сможете, при одном условии: у вас должно появиться это самое, «о чем сообщить». На прощание, глядя на мою физиономию, он заметил, что роль любимчика судьбы неподходящая роль для писателя. Не подумайте, упаси бог, что я стал собирать чемоданы, отправляясь в путь за байками для Адашкина. «Писать вы сможете...» Тогда этого было для меня достаточно. Да и сейчас я уверен, что можно объездить всю страну, вернувшись ни с чем, и получить материал на повесть, сидя в «Северной Пальмире».
На всякий случай я возражаю: мол, если речь идет об одном и том же человеке, то все-таки поездка даст ему впечатлений больше. Но эту реплику Юрий Григорьевич оставляет без внимания. Он рассказывает, как играл «в пузырь», ездил по заграницам и как спортивное руководство было довольно, что в сборной есть интеллигентный человек. Потом ему исполнилось тридцать, а повести и романы так и не были написаны. Его по-прежнему считали окололитературным мальчиком, но теперь это амплуа раздражало, напоминая о несостоятельности. И тогда стало похоже, что нечего от себя ждать.
Потом Юрий Григорьевич говорит про современную литературу — что ее делают умные, верно чувствующие литературное, но неталантливые люди, и потому техника письма высока, а содержание первобытное — без таланта тут не проскочишь! Я незаметно посматриваю на танцующих и утешаю себя, что в тафте не одна, и медальоны, кажется, тоже носят... Глядя на мое начавшее киснуть лицо, Юрий Григорьевич вспоминает реплику в адрес Муси:
— Вот вы говорите: Муся плохой человек. У вас были из-за него неприятности?
Я качаю головой и отвечаю, что не в том дело, что лично у меня из-за Муси неприятностей не было.
— У вас (ради бога, не обижайтесь!) какие-то детские оценки, Эмма. «Хороший человек», «плохой человек»... Это чересчур общо, неконкретно. Сейчас такие представления устарели. Но если все же ими пользоваться... Не могу сказать, чтобы я питал к Мусе безумную любовь, но ведь и плохого он мне ничего не сделал, и я готов утверждать и, заметьте, утверждаю, что Муся — хороший человек. Не усложняйте себе жизнь, оставьте эту старомодную привычку сочинять сложные слова. Попробуйте немного «выйти из образа». Как говорится, «наш советский читатель легко отличит...» — Юрий Григорьевич пытается смеяться.— А вообще-то... вообще-то,— продолжает он мечтательно, — иногда я завидую какому-нибудь там семнадцатому веку. Человек днем шлифовал линзы, а ночью садился и писал трактат о Человеке, о его счастье... Представляете, ваш покорный слуга, литсотрудник ведомственного журнала, и вдруг трактат о человеке?! Простите, спросят, вы что — специалист по человеку? Не-ет, не специалист... — Юрий Григорьевич качает головой.
— Вы философ,— констатирую я.
— Какой там философ!.. — смеется Юрий Григорьевич, впрочем не очень весело.— Так... философствуем помаленьку... Общедоступное удовольствие, если хотите — клюка, помогающая находить путь к сердцу женщины.
Проходя мимо нашего столика, с нами прощаются хороший человек Муся и его молоденькая (кто бы мог подумать!) жена. Юрий Григорьевич смотрит на часы и спрашивает, не пора ли и нам? Пожалуй, пора. На улице он берет меня под руку, всю дорогу шутит, и даже не верится, что еще недавно он говорил серьезно.
— Ночь... безлюдная улица... — оглядывается он по сторонам.— Как будто Новый год встретили.
— Интересно: а как вы встречаете Новый год? — спрашиваю я.
— Новый год — как?.. Признаться, вопрос этот уже давно перестал меня занимать. Посидим с маменькой до часу ночи и баиньки.
— Дома?.. — уточняю я.
— Угу... «Счастье,— сформулировала моя родительница,— это когда Юра дома».
— Из чего следует, что счастье это родительница ваша знавала не всегда.
— Не всегда,— соглашается он.— Зато, как вы понимаете, теперь... С каждым годом мне становится все легче делать ее счастливой.
Уже около двенадцати, и никто не видит, как Люсын проводит меня через дворик. На лестнице он медлит, видно вспомнив, зачем приехал, и пытается меня обнять. Но я понимаю, что это без желания, и легонько отстраняюсь. Он не настаивает.
Мама встречает нас улыбкой, и я представляю: вот так она встречала бы нас с мужем, если бы вечером мы где-нибудь задержались.
Утро воскресенья серое, в окнах долго гуляют сумерки, и просыпаемся мы только в начале одиннадцатого. Я принимаюсь за уборку и, когда очередь доходит до моей комнаты, с улыбкой отмечаю, что галстук на трюмо, переполненная пепельница на стуле, наконец, накрепко прижившийся запах табака, похоже, навсегда лишили ее монашеского облика. Появляется выбритый Юрий Григорьевич, но, не желая мешать, остается в дверях. Я чувствую его взгляд и, кажется, даже мысли: «В конце концов, это не самый худший вариант. Во всяком случае, спокойный. Хозяйственна, скромна, от разных пикантных неожиданностей брачной жизни ты застрахован определенно...»
Я понимаю, что сейчас он постарается наверстать упущенное вчера в разговорах о высоких материях, и оказываюсь права. Он входит в комнату, останавливается посредине и несколько раз, когда мне нужно к приемнику, трюмо или к окну, сторонится с неохотой, ожидая, что я остановлюсь перед ним, невинно вскину ресницы, и будет повод, заключив меня в объятия, начать наконец деловую часть визита. Но я не даю ему этого повода.
Через четверть часа мы едим мамины оладьи с вареньем и обсуждаем план культурных мероприятий.
— Не забывайте — уже около одиннадцати! — замечает Юрий Григорьевич.— Нас учат, что всякий план должен базироваться на реальных возможностях коллектива. При этом немаловажно, чтобы после выполнения плана коллектив этот остался жив. У вас, Эмма, завтра рабочий день, и следует отдохнуть.
Единогласно, при одном воздержавшемся (мама), принимается программа-минимум: Эрмитаж и Исаакий — оттуда можно будет взглянуть на город сверху
В Эрмитаж не пробиться! Около часу мы стоим в толпе гардероба, держа в руках пальто, и каждый ду, зачем это спутник делает вид, словно здесь нельзя не побывать? «Послушайте, Юрий Григорьевич, разве, не заглянув в сокровищницу мирового искусства, вы не сможете спокойно отбыть в Москву?» — мысленно спрашиваю я и слышу такой же ответ: «Эмма с ее привычкой все усложнять, конечно, не поймет мoe нежелание торчать в этой очереди».
Я плохо запоминаю художников, до сих пор в разговоре боюсь спутать авторов «Моны Лизы» и «Сикстинской мадонны», поэтому предпочитаю молчать, когда речь заходит о живописи. У одного современного писателя я прочла, что в ней нельзя искать и любить литературу. Наверное, я нахожусь на самой низшей ступеньке понимания живописи, так как прежде всего обращаю внимание на ситуацию и мне очень нравится, если это — понятная ситуация.
...Из этого галопа по залам ничего, кроме усталости, вынести нельзя. Раньше, правда, я уставала больше, потому что старалась на все обращать внимание. Но со временем в каждом зале у меня появились одна-две картины, с которыми что-то связано. К ним мне приятно приходить. У кого-то из итальянцев мне нравится «Оплакивание Христа». Я останавливаюсь рядом, но опять забываю запомнить автора. Плачущая богородица поднимает голову сына, у ног мертвого Христа рыдает Магдалина, а чуть поодаль стоит улыбающийся ангел. В этой улыбке очень правдиво выражена скорбь: я всегда вспоминаю, как, узнав о смерти отца, бросилась домой, как встретилась дома с мамой и как, не находя слов утешения, мы тихо улыбнулись друг другу.
— Интересно... — говорит Юрий Григорьевич, когда по дороге в Исаакий я рассказываю ему об «Оплакивании».— Но большинство, я думаю, воспринимает эту улыбку как сознание, что Спаситель отмучился на грешной земле. Вы хорошо помните отца?
— Да,— отвечаю я,— хотя прошло пятнадцать лет.
— Я был пацаном, когда отец уходил на фронт,— говорит Юрий Григорьевич.— Тем не менее, не будь столь шумной юности, наверное бы тоже хорошо его помнил. Он служил бухгалтером в несколько юмористическом заведении — профсоюзе винно-водочной промышленности. Говорят, среди девятнадцати сотрудников он один не пил. Поэтому пользовался уважением. Всегда его выставляли вперед, как ширму. Чуть что — позвать Григория Александровича! Потом — война. В профсоюзе митинг, посвященный записи в добровольцы. Шеф напутствует и просит записываться. Отец, как всегда, на первой скамейке сидит. «Ну, Григорий Александрович!..» — улыбается ему шеф. Отец, конечно, идет к столу и записывается. Когда уходил из дому, сказал: «Бегай, Юрка, в школу, учись. Только спеси не набирайся...» Какая уж тут спесь — служить бы рад, прислуживаться тоже.— Не замечая у меня веселья, Юрий Григорьевич добавляет: — А все-таки, когда я пишу свое, у меня даже почерк становится лучше...
Потом с колоннады Исаакия мы смотрим на Ленинград. Бодрый голос из репродуктора просит пройти то на запад, то на восток, показывает университет, Петропавловку и промышленный Васильевский остров, с которого и в воскресенье поднимается дым, как пар от работающего на холоде человека. Голос обращает внимание на центр города: дома здесь тесно прижались друг к другу — дает знать о себе пресловутая земельная рента,— и многие ленинградцы, чьи квартиры выходят в каменные колодцы, лишены солнечного света. Почувствовав мрачноватый оттенок последних слов, голос спешит заверить, что при социализме земельной ренты не существует и новые дома города строятся с большими благоустроенными дворами.
— В сравнении с Москвой вы поражаете черными крышами,— замечает Юрий Григорьевич.— У нас их красят в коричневый.
Вместе мы ищем мой дом. Но безуспешно. К тому же начинается снег. Здесь, на высоте, его бросает в лицо большими липкими хлопьями, и мы отправляемся с колоннады вниз. Пока вслед за Юрием Григорьевичем я иду по бесконечной винтообразной лестнице, я отмечаю в нем старческую привычку ощупывать ногой каждую ступеньку и начинаю негодовать на себя, на мать с таким кандидатом. Я ощущаю необыкновенную усталость, хочется поскорее скинуть эти сапоги на каблуках, тяжелое пальто, бросить где-нибудь своего спутника. Он же, как назло, чувствуя, что время уходит, а нет никакой определенности в наших отношениях, начинает обещать приехать и на майские праздники. Мне хочется закричать: «С чего это?! Кто вас звал?!» — но я сдерживаюсь, а он жмет мой локоть, не зная, что мне гадко.
Когда я пытаюсь восстановить в памяти великолепие собора, я вспоминаю его экскурсовода — юношу лет двадцати двух с вдохновенным обликом Бонапарта. Это было так неожиданно, что критическое настроение тотчас оставило меня и снова появилась субботняя легкость.
— Прошу сюда! — говорит Бонапарт и повелительно трогает указкой полу элегантного пальто с поднятым воротником. Строго говоря, Бонапарт не очень-то похож на себя. Это болезненный блондин, чуть выше среднего роста, с короткой прической и большими серыми глазами. Но стоило ему очутиться во главе толпы, как черты его стали жить другой жизнью, повторяя облик гениального француза. Ноздри чутко вздрагивают и отличаются необычайной подвижностью, в глазах выражение неистовой веры в себя, подкрепленной сознанием, что масса не может смутить вопросом серьезнее того: «Сколько весят двери собора?» И, наконец, желание просветить, добыть для вас истину. Кажется, все в соборе — и мраморные колонны, и своды со степенными ликами святых и фресками из Ветхого и Нового заветов, и иконостас— создано специально, чтобы помочь Бонапарту в его подвижнических целях. Он говорит ясно и вдохновенно, редко, но с удовольствием пуская в дело указку, так что хочется ее подержать.
— ...В украшении собора участвовали многие художники, в том числе и самые выдающиеся: Бруни, Васин, Шамшин, Завьялов...
— А Брюллов?.. — словно уличая Бонапарта, говорит где-то рядом Юрий Григорьевич.
— Из-за болезни Брюллов не мог выполнить свою долю росписей лично,— продолжает Бонапарт, будто в ответ на эту реплику.— «Мне тесно здесь! — жаловался он, расписывая огромный свод главного купола.— Я бы, кажется, был способен расписать самое небо!..» «Работать в куполе, где свет получался сквозь леса снизу, было темно,— писал художник в прошении об уплате денег.— Сквозной ветер был главной причиной опасной болезни, уничтожившей мое здоровье...» Наиболее выдающиеся росписи собора принадлежат главе русской академии живописи Федору Антоновичу — Фиделе Джованнк Барофи — Бруни... Передо мной, пожалуйста... — Бонапарт останавливает свою армию в западной части центрального нефа.— Здесь, в аттике,— показывает он указкой наверх,— находится знаменитая роспись Бруни «Потоп». Сгущается тьма... — Бонапарт говорит так, словно вместе с нами видит эту роспись впервые и сию минуту составляет о ней свое впечатление,— на ее фоне скала, цепляясь за которую пытаются спастись несколько человек... Как неодинаковы люди перед лицом катастрофы! Не вспоминается ли нам при взгляде на эту роспись, что в жизни куда больше людей сдавшихся, не пытавшихся или переставших бороться, чем побежденных?
— Бороться — с кем? С потопом? — иронизирует Юрий Григорьевич над Бонапартом, а я любуюсь им и думаю, что Бонапарт и в шестьдесят лет не будет щупать ногами ступеньки и советовать не задуривать голову сложностями.
— Прошу направо. Это главный алтарь. Дальше женщинам путь закрыт.— Бонапарт серьезен. Он трет пальцем переносицу и продолжает: — Так требует религия. Те из вас, кто не боится нарушить ее заветов, могут пройти и осмотреть.
Бонапарт прислоняется к колонне, ищет в толпе молоденьких женщин, но не находит и задерживает взгляд на мне. Он изучает и моего спутника, стоящего возле, вновь смотрит на меня и, кажется, знает про недельные приготовления, про то, что Юрий Григорьевич хлюпает за супом и не желает уезжать без моего согласия.
— Что ж вы стоите? — обращается Бонапарт ко мне.— Так уж страшно однажды согрешить? Но ведь известно: не согрешишь — не покаешься. А не покаешься — не спасешься. Не так ли? — последний вопрос Бонапарт адресует румяной старушке, уже выходящей из алтаря. Она крестится и отвечает, что так.
— Какая превознесенная гордыня! — восклицает Юрий Григорьевич, когда мы выходим из собора. Это про Бонапарта.— Я замечаю, Эмма, что выше всего вы цените в мужчине «горение»!.. Ну как же — горение антипод заурядности. Горение — это полет! Свети, сгорая сам! Ха!.. — Юрий Григорьевич устал, а я знаю— ничто лучше усталости и голода не снимает с человека маску. Глаза его кажутся воспаленными, нездоровыми, в движениях появляется что-то грубоватое. Он чуть отстает, и я несу на себе его взгляд — взгляд человека, сделавшего покупку и теперь открывающего в ней множество раздражающих дефектов. Мне даже хочется крикнуть ему, что он совершенно свободен, что никто не собирается препятствовать его сегодняшнему отъезду.
— А я вам скажу: никакого горения не нужно! Все это — чушь, блеф, психология ущербности! Словно кому-то там я постоянно должен доказывать, что имел право родиться... Достоин обитать на этом прекрасном свете! Да я и сам знаю, что достоин. Уж во всяком случае не менее вашего подвижника-экскурсовода, которого, кажется, вы причислили к лику талантов... Уверяю вас: талантом там и не пахнет. Помимо всего, мальчику не хватает добросовестности, знания предмета.
Юрий Григорьевич начинает настаивать, будто Бонапарт сказал, что распятие апостола вниз головой свидетельство жестокости палачей, тогда как на самом деле они лишь пошли навстречу его желанию: Петр считал себя недостойным быть распятым также, как его великий учитель.
— Почему вы во всем видите плохое? — спрашиваю я, и мне становится неприятно оттого, что еще недавно я считала эту привычку своей второй натурой.— Меня не нужно учить сомневаться, я сама сомневаюсь во всем... Уличить Бонапарта в незнании Священного писания, поверьте, самое легкое... — мой голос срывается, как у плохой актрисы.— Впрочем, вы ведь сторонник простоты.
Юрий Григорьевич растерянно смотрит на меня и спрашивает: при чем тут Бонапарт?
...Скоро семь, через два часа его поезд. Он вспоминает, что не купил папирос, и, едва мы входим в наш дворик, отправляется в магазин.
— Что у вас с Юрием Григорьевичем? — спрашивает мать, дождавшись, пока я сниму пальто.
— Ничего... — отвечаю я и прохожу в столовую.
— Но ведь я вижу, Эмма...
Всем своим видом я даю понять, что не намерена продолжать разговор, и берусь за греков.
Мать стоит в дверях, и лицо ее постепенно бледнеет.
— Не устраивайте сцен.— Я лежу с книгой на тахте и говорю это между прочим, не глядя в сторону матери.— Постарайтесь в следующий раз найти что-нибудь более юное. Даже не в смысле возраста — заметьте, я облегчаю вашу задачу.
— Ты посмотри на себя,— мать пытается говорить спокойно.— Посмотри на себя, дочь... И подумай, чего ты хочешь? — Мать дергает к себе стул с моими вещами, бросает их в сторону и срывается: — Но тебе непременно нужен красавец, уродина! Ты не думаешь, что матери скоро шестьдесят три, что ночами у нее ломит руки от этой проклятой машинки и что на работе ее считают скрягой, думая, что это я из-за себя не иду на пенсию, которая и меньше-то всего на двадцать семь рублей тридцать четыре копейки!..
Мое лицо заливает краска.
— Замолчи! — кричу я матери.— Замолчи! Ты будешь жалеть, что говоришь мне это!..
— Пусть я буду жалеть. Конечно же я буду жалеть... — продолжает мать уже тише,— но я должна сказать. Ты говоришь «юное даже не в смысле возраста». Но разве сама ты заботишься, чтобы быть такой? Откуда же их взять, «юных»? Вспомни, за эти пятнадцать лет, что умер папа, тебе даже в голову не пришло пойти учиться. А ведь ты могла бы стать инженером, как Кира. Который год ты сидишь в своем сонном бюро и не слышишь меня, когда я предлагаю перейти к нам, где много молодежи и работа, конечно, тоже будет интереснее... За эти пятнадцать лет сделала ли наша, пусть малочисленная, семья хоть что-нибудь по твоей инициативе... кроме того, что выкрасила в разные цвета стены твоей комнаты?..
Мать начинает плакать, горько, как плачут в отчаянии, часто останавливаясь, а затем, будто вспоминая другую обиду, принимаясь с новой силой. Как долго и скрытно копила она эти обиды!
— Прости, ма,— говорю я.— Не будем ссориться, ты права: у тебя действительно плохая дочь.
Раздается звонок. Как не вовремя этот Любин сын! Я открываю и тут же возвращаюсь обратно. Кажется, Юрий Григорьевич чувствует, что был скандал, и частично из-за него. Он молча направляется в мою комнату и сидит тихо, как мышь. Мать у зеркала приводит себя в порядок и идет к нему. Я сажусь на тахту, дергаю веревочку бра и тут представляю себя на месте матери и начинаю прикидывать, какие еще радости ожидают меня в жизни? И мне становится горько. Я уверяю себя, что изменюсь, что непременно брошу эту свою работу, пойду учиться и, может быть, как Кира, стану инженером...
Я слышу, как за стеной мать разговаривает о чем-то с Юрием Григорьевичем. Потом они ставят Лоретти. «По вполне аутентичным сведениям, Лоретти предлагали кастрироваться...» Меня мучит это непонятное слово — даже не лень слазить на шкаф, где лежит словарь иностранных слов. Вот, кажется, здесь.
«Аутбридинг — спаривание животных, принадлежащих к одной породе, но не состоящих в близком родстве между собой».
Это — как я и Юрий Григорьевич... Дальше идет искомое:
«Аутентичный — подлинный, действительный, верный, основанный на источнике».
Итак, «по вполне верным сведениям, Лоретти предлагали...» Проще надо выражаться, Юрий Григорьевич. Вы же любите простоту.
Я нахожу, что и следующее слово небезынтересно.
«Аутизм», оказывается, «болезненное состояние, симптом шизофрении, выражающийся в погружении больного в собственные внутренние переживания».
Разве во внутренние переживания погружаются только шизофреники? Смотри, Эмма, у тебя неважные перспективы!
— Юрий Григорьевич, вы забыли ночные туфли! — кричит мать из кухни.
Я смотрю на часы и собираюсь на вокзал. Известие об этом мать встречает с удивлением, а Любин сын, кажется, с радостью.
— Вы в самом деле собираетесь меня провожать?— спрашивает он.— Что ж, спасибо... Но, может быть, когда-нибудь вы поймете, что тяжелее всего нам бывает не от плохих, а от хороших поступков ближних.
Глядя на него, растерянного и постаревшего, я понимаю, что и «жениху» не по себе. Для чего-то он открывает чемодан, начинает перекладывать вещи. Потом смотрит на часы, говорит: «Ну!..» — и мы отправляемся надевать пальто.
Мать прощается неожиданно сухо. Я же, убедившись, что Юрий Григорьевич действительно уезжает, стала к нему более терпима. Даже появилось чувство, будто он что-то вроде моего старшего брата, который, в общем-то, не причиняет особых неприятностей, просто живет не так, как мне хотелось,— вот и вся его нехорошесть.
— ...А я знаю, о чем вы думаете,— говорит Юрий Григорьевич, когда мы выходим на улицу.— Вы думаете о том, что я рано постарел.
Я вижу, что он недоволен собой, и хочу ободрить его, сказать «хорошие слова». Но они не получаются у меня.
— Да, вы постарели,— говорю я, мысленно проклиная себя.— Но дело не в возрасте. Не в том, что вы полысели и, не играете в волейбол. Вы довольны собой и по-прежнему хотите, чтобы вас любили слепо и преданно. Но — за что?
— Да, я не талант!.. — смеется Юрий Григорьевич и как-то по-хорошему сжимает мою руку. Он все понимает, этот Любин сын, и мне становится неловко за свою театральную тираду.
Нам нечего сказать друг другу на прощание. Поэтому мы смотрим на висящее в вышине светящееся слово «ЛЕНИНГРАД», и на наши лица падают снежинки.
— До свидания, Эмма,— говорит Юрий Григорьевич.— Простите, я представлял вас другою и, кажется, так и не сумел перестроиться. Наговорил чепухи. Да ведь знаете... вы это правильно подметили: по старой привычке хочется нравиться. А как? И есть ли для того средства в наличии?..
— До свидания, Юрий Григорьевич... — пытаюсь улыбнуться и я его последней остроте.
— Спасибо, что обошлись без этого «прощайте»...— Он заранее входит в вагон, боясь, как бы не тронулся поезд.
А я стою в перронной суете и делаю вид, что кто-то там машет и мне и никак не желает отпустить.

Текст подготовлен по изданию:
Борис Золотарев. Нам позвонят. Повести и рассказы. М.: Советский писатель, 1981. С. 3 - 38

Борис Золотарев. Невеста (начало рассказа)

2007-12-15T08:39:45Z

Представленный ниже рассказ Бориса Юрьевича Золотарева (1938 г.р., член Союза писателей Москвы) лег в основу сценария фильма, любимого многими - "Дневной поезд", 1976 г. (М.Терехова, В.Гафт и др.). Имена главных героев в рассказе и фильме - не совпадают: Эмма в фильме - Вера, Игорь Петрович - Юрий Петрович. Краткие сведения о сценариях Б. Золотарева к трем кинофильмам 1976-1986 гг.: http://www.ezhe.ru/cgi-bin/vgik-bd.cgi?p=p13450

— Эмма, у нас будет гость...
Мама вошла в кухню с неестественно спокойным выражением и сообщение о госте сделала
мимоходом и таким бесстрастным тоном, что я сразу поняла: «гость» — очередная попытка выдать меня замуж.
— Позвольте полюбопытствовать, Елизавета Михайловна, кто он на этот раз?
Я перестаю есть и говорю с патетикой в голосе и вульгарной улыбкой, которая появляется на моем лице всякий раз, как мама заводит речь на брачную тему. В такие минуты я становлюсь себе омерзительна, но ничего поделать не могу и лишь благодарю обстоятельства, что никто еще, кроме мамы, не видел такою «тихую Эмму» и не слышал от нее этих ужасных тирад.
— Вы молчите... На этот раз жених — нечто из ряда вон выходящее. Бросив Симону, к нам едет свататься Ив Монтан, моя старая любовь!

— Эмма!..
— Я замечаю, вы не можете жить с мыслью, что ваша дочь не пристроена. Разве в этом есть что-нибудь оскорбляющее материнское достоинство?
Я сижу за кухонным столом возле газовой плиты и ковыряю вилкой оставшийся на сковороде кусочек мяса.
— Какая-то мания похудения! — Забирая сковороду, мать кивает на несъеденное мясо. — Пойми, наступает возраст, когда женщине приходится выбирать одно из двух: либо лицо, либо фигура. Почему-то с мамой мы никогда не едим в столовой. Утром в спешке не хватает времени снести туда посуду. Вечером?.. Кончаем мы в разное время, и маме, наверно, просто не приходит в голову, что мне даже одной было бы приятно посидеть за большим столом под нарядной скатертью и есть не со сковороды, а с папиного сервиза — невесомого золоченого фарфора.
Если бы писатель желал найти место жительства своим героиням — пожилой вдовушке с незамужней дочерью под тридцать пять,— он не сыскал бы ничего лучше нашей квартирки в бельэтаже старого ленинградского дома. О ней я могу рассказывать долго, подробно касаясь места и значения каждого предмета. Единственное, что раздражает меня, это обилие замков. В общей сложности охраняет нас пять стражей разных возрастов и систем. Один старомоден (ставили еще при отце), но настолько хитер, что как-то моя приятельница полдня не могла преодолеть его упорства, даже обладая ключом.
Большая прихожая с цементным полом служит нам и кухней и ванной. Над кухонным столиком возвышаются ряды голубых жестянок с изображением решетки Летнего сада и надписями: «рис», «гречка», «мука», «кофе». Мама уверяет, что эти банки делают только в Ленинграде, и они давно уже стали такой же нашей достопримечательностью, как Медный всадник или Адмиралтейская игла. Из кухни выходит узкий — не шире метра — коридор; сразу же налево — моя комната, тоже узкая, с очень высоким потолком (такие бывают только в старых ленинградских домах) и с высоченным окном. Стены, как и полагается теперь, окрашены в разные тона: оранжевый, золотистый и кирпичный. По-моему, в этом что-то есть, а мама идет мне навстречу во всем, что модно, не желая, чтобы ее консерватизм стоил дочери одиночества. Касаясь же материальной стороны жизни, скажу, что, несмотря на скромную зарплату, мы с мамой редко испытываем затруднения; меня одевает она по-царски, как и подобает одевать невесту, отложено у нее и на черный день. Одним словом, быт наш с финансовой точки зрения убедительно доказывает преимущество скромного женского общежития перед мужским, склонным к употреблению спиртных напитков и другим неоправданным тратам.
Узкая девичья кушетка, трюмо и пуфик у самой двери завершают обстановку моей обители. Рядом с трюмо черно-белая фотография с рисунка в дерматиновой рамке, сверху аляповато раскрашенная наиболее популярными цветами: красным и синим. Изображена на картинке комната, по скудости обстановки и зашарпанности, наконец, по маленькому окошечку, расположившемуся под самым потолком, напоминающая тюремную. В середине стоит девочка с пышными локонами, но каким-то болезненным румянцем (печать стараний раскрашивателя!) и держит на руках отвратительную куклу-уродца, лишенную ноги. От волос уродца остался лишь свалявшийся клок, кажется, мгновение — и из него посыплются опилки пополам с пылью. Словом, ситуация вполне рождает мораль, зафиксированную у ног девочки безупречным каллиграфом: «Любовь слепа».
Мама, вспоминая свою жизнь с отцом (он умер пятнадцать лет назад), часто повторяет: «Шла замуж по расчету, а вышло — по любви». Эти слова нужно понимать не в том смысле, будто отец не оправдал ее материальных надежд,— она говорит, что всегда была довольна его работой. В словах этих непоколебимая уверенность, что семейное счастье образует лишь рожденная в терпении привычка. Раньше, когда у нас чаще случались откровенные разговоры, мать со страстью доказывала, что длительная жизнь с мужчиной превращает его в глазах женщины из скупого в щедрого, из некрасивого — в «не хуже, чем другие», из робкого — в смелого и производит сотни других самых неожиданных метаморфоз, поскольку «мы, женщины, вынуждены всему находить объяснение, расстаемся со спесью».
Мама ужасно хочет видеть меня замужем. Это желание, продиктованное боязнью, как бы я в течение всей жизни не повторила ее одинокий финал, давно уже приняло болезненный характер. Не проходит и месяца, чтобы она не находила мне кандидата. Несколько раз мы ссорились, с неприятными словами, криками, обе плакали, но в конце концов мирились, решая, что пусть все будет как будет и что она не станет больше за моей спиной проделывать унизительную процедуру поиска жениха. И все же периодически в совершенно неожиданных местах — то на новогоднем обеде у больной бабки, матери отца, то в театре и даже, в сберкассе — я встречаю своих потенциальных мужей, косноязычных, рыхлых и некрасивых.
Еще девчонкой в книге по физиологии я вычитала, что женщине нравятся в мужчине черты, которых она лишена сама. Что же я могу поделать, если это наверняка кем-то оспариваемое положение целиком справедливо в отношении меня! Я знаю, что не полюблю, а значит, и не выйду замуж за человека неталантливого. Талантливость соединяет в моем сознании физическую и нравственную красоту мужчины. Правда, представляется она мне шире, чем многим: я вижу ее в каждом человеке, способном работать самозабвенно. Если бы мужчины хотели иметь по-настоящему любящих жен, им следовало бы чаще брать их к себе на работу и, погрузившись в дела, делать вид, что не замечают.
Минуя дверь моей комнаты, коридор наш делает четыре ступеньки вниз и приводит к столовой. Благодаря столь странной идее архитектора неестественная высота лишает ее жилого вида. Неуютность эту мать еще и подчеркивает: на длинной медной трубке метрах в трех над головой висит матовое стекло, напоминающее больничное. Лишая предметы теней, оно придает им бесстрастность. Однако я заметила, что в маминой комнате как-то особенно удаются не-
частые наши званые обеды. В присутствии людей здесь все: и старый славянский буфет, и платяной шкаф, и посуда, и даже угощения — кажется необыкновенным.
Но самое примечательное в нашем жилище — его недружба с солнцем. Окна выходят на дно восьмиэтажного каменного колодца, единственный выход из которого закрывает на ночь старинная решетка с тяжелым замком. Когда сосед ставит во дворик свою «Волгу» и в наличии все пять мусорных баков, на улицу приходится протискиваться. Из-за такого расположения зимой светает у нас лишь в двенадцатом часу, в три уже темно, и приходят большие счета за электричество.
Лишь столкнувшись в мыслях со словом «электричество», я замечаю, что сижу в темноте. Эта мамина рассеянность! В середине разговора она может уйти, забыв о твоем существовании и даже повернув выключатель. Но непременно через несколько минут слышишь отодвигаемый стул, «ой» и «прости, Эмма, я задумалась», и запыхавшаяся мать появляется в дверях с виноватой доброй улыбкой. Улыбка преображает ее жесткое мужское лицо, кажущееся таким из-за выдвинутого подбородка и припухших надбровий. Она заставляет оторваться от этих неприятных черт маминого лица и увидеть ее совсем другой — высокой, удивительно стройной, с девичьими движениями и красивыми (как у всех некрасивых) молодыми черными глазами. Вот и сейчас она стоит, зябко стягивая длинными пальцами поднятый воротничок халата, а мне не верится, что ей шестьдесят два и что она уже не на шутку боится всякого нездоровья.
— Ты помнишь сына Любы? — спрашивает она и привычным движением головы откидывает со лба крашеную черную прядь.
— Ты ведь знаешь, что я никогда его не видела. Помню лишь его многочисленные похождения — по Любиным письмам... Странная женщина: впервые вижу, чтобы матери доставляли удовольствие сыновние романы.
Я делаю вид, что меня совершенно не интересует сын Любы, и начинаю собирать со стола. Но, как назло, падает вилка, я излишне поспешно нагибаюсь за ней, и, наверное, мать думает, что я волнуюсь. Но
волноваться мне не с чего. Правда, когда я была девочкой, Любин сын тревожил мое воображение. Мама регулярно сообщала о его победах, которые он одерживал сразу на трех фронтах: был чемпионом по волейболу, в двадцать один год окончил юридический факультет и не без успеха занялся журналистикой, и, наконец, женщины, женщины без конца. Этой стороне жизни сына Люба уделяла особенно много места, так что постороннему представлялся конфетный жен-премьер.
— Люба пишет, что сын стал совсем другим,— прерывает мои размышления мать.— Это понятно: неделю назад ему исполнилось тридцать семь. Вот: «Нет ничего более жалкого, чем холостой мужчина...» Жалуется! Как будто это я воевала с каждой его невестой. Довоевалась... Конечно, тридцать семь — для мужчины пустяки. И все-таки я понимаю ее страхи. Не жениться до тридцати семи лет!.. Все равно, что перенести на ногах грипп — бесследно это никогда не проходит. Видишь,— начиная цитировать, мать воспроизводит капризную Любину интонацию: — «От одного сознания, что на свидание нужно куда-то идти, у него пропадает к женщине всяческий интерес...»
— И поэтому он решил ехать поездом? — замечаю я.
— Оставь, дочь!..
Мать продолжает декламировать Любино послание, а я думаю: что соединяет этих подруг, не видевшихся уже десять лет и почти столько же не писавших друг другу? Скоро она перестает читать вслух, но я и не настаиваю, а мысленно вместе с ней дочитываю московские излияния, дохожу до того места, где говорится про Юрочкину одинокость, и до воспоминаний обо мне, сопровождаемых для вида вопросом «Не замужем ли?» и восторгами, какая у тебя, Лиза, скромная и хорошая дочь. Затем, забыв про «Не замужем ли?», Люба намекает на возможный вариант...
— Когда он приедет? — В моем голосе звучат прежние нотки.
Мать чувствует их, прерывает чтение и начинает издалека и просительно:
— Люба только просит разрешения... Юра давно не был в Ленинграде и думает подъехать сюда как-нибудь на денек. Ты ведь знаешь, теперь это нетрудно: всего шесть часов — и у нас. Наконец, мне было бы неловко не принять сына Любы.
— И когда он приедет?
— В субботу. Сегодня понедельник, думаю, мой ответ они получат в среду, и до субботы он сумеет собраться.
— Я тоже думаю, что он соберется. Тем более что об этом ясно пишет Люба. Ведь она даже пишет, в каком вагоне прибудет ее чадо. Не правда ли?
Мама краснеет, недоверчиво смотрит на меня и делает вид, словно что-то вспоминает. Оказывается, она вспоминает, как звали Любиного мужа. Геннадий, Георгий?.. Выясняется, что Григорий.
Добро пожаловать, Юрий Григорьевич!
2
Без пятнадцати семь. Вылетая к нам с поворота, трамвай калечит тормоза, но через мгновение, чувствуя тихий нрав нашей улицы, лишенной переулков, проездов и пешеходных дорожек, вновь припускается что есть духу, унося с собой стремительное гудение и мой сон. Начинается утро. По привычке я заглядываю на дно «колодца»: белым-бело... Снег в апреле. Олимпиада Ивановна, моя сослуживица, уборщица, говорит, что это к хорошему лету.
Спустя минут двадцать я сижу на пуфике перед трюмо и пристально себя рассматриваю. Сердясь, мама говорит, что, глядя на мою физиономию, хочется спать. Действительно, с моего лица редко сходит печать вялости. Эту пагубную для женщины черту хранит весь мой облик. Высокая шея почти всегда безвольно опущена, пышные соломенные волосы набегают на лоб, усугубляя это впечатление; большой рот малоподвижен. Малоподвижны и большие мои серые глаза, так что уж если глядят на что-нибудь, то не скоро оторвутся. Правда, от матери перешли ко мне высокий рост и стройность, и я не раз замечала на улице, как мужчины, плененные моим силуэтом, забегают вперед. Скользнув взглядом по моему лицу и не получив подкрепления своим надеждам, они обычно делают вид, что читают вывеску или интересуются номером проходящего трамвая.
За такими невеселыми размышлениями застает меня проснувшаяся мать. Она начинает охать, что уже без двадцати восемь, а я не причесывалась и не завтракала, и спешит на кухню. Ровно в восемь я выхожу из дома. На мне черное букле с рыжей лисой, рыжий «сугроб» на голове и высокие сапоги на каблуках — дань сегодняшней моде. Но заряд скептицизма, полученный от смотрения в зеркало, делает свое дело: кажется, что все это на мне — как на корове седло. Я начинаю ненавидеть свою семенящую, как у матери, походку домохозяйки в поисках мяса подешевле, зябко поднятые плечи и руки, провинциально уткнувшиеся, словно в муфту, в противоположные рукава пальто.
Работаю я в бюро научно-технической информации. Считая меня и уборщицу Олимпиаду Ивановну, здесь пятнадцать сотрудников. Располагаемся мы в третьем, верхнем, этаже старого дома на канале Грибоедова. Я прихожу на службу за десять минут. В приемной сидит с вязанием Олимпиада Ивановна — бойкая маленькая женщина пятидесяти четырех лет, дотягивающая до пенсии. Благодаря вниманию к младшему персоналу, ставшему у нас традицией, каждый праздник, и притом единственные в бюро, мы бываем отмечены благодарностью и небольшой премией «за инициативу и исключительную добросовестность». Правда, в последнее время наш начальник Михаил Карпович Ткач, начав посещать философский семинар, изменил формулировку. Подписывая месяц назад традиционный текст мартовского приказа, он вычеркнул слово «исключительную» и поставил на полях знак вопроса. Вообще я стала замечать, что постижение диалектики вылилось у Михаила Карповича в боязнь употреблять слова превосходной степени. Вопрос, на который я, очевидно, никогда не найду ответа, состоит в следующем: «Зачем этого добросовестного начальника литейного цеха сделали начальником бюро информации?» Кресло бумажного руководителя за шесть лет переродило человека. Он стал сочинять собственную терминологию, призывные словосочетания, научился говорить витиевато и бессмысленно по любому поводу и однажды сам почувствовал неловкость, открыв панихиду по умершему сотруднику словами: «Сегодня мы имеем возможность проводить в последний путь нашего дорогого...» Меня коробит и его фамильярность. К женщинам он обращается не иначе как «дорогая», хотя у него при этом деловое настроение и говорит «дорогая* так же казенно, как «гражданин». Это человек по-своему даже чуткий, хотя и здесь чужое кресло дает о себе знать, превращая хорошие порывы в глупость. С некоторых пор уверовав в свою всесильность, Михаил Карпович считает, что разговор с ним по душам способен совершить самое потрясающее действие. Как-то, узнав, что от сотрудника ушла жена, он вызвал его к себе, предложил отпуск, рассказал, что и ему семейное счастье далось нелегко, а затем выразил готовность переговорить с беглянкой, надеясь изменить ее решение.
Материалы на машинку сдает сам Ткач. Делает он это ровно без пятнадцати минут десять. Михаил Карпович выходит из кабинета отлично выбритый, сдвинув на кончик носа очки в золотой оправе, в синей нейлоновой куртке на молнии, которая очень идет к его высокой, не потерявшей подтянутости и в пятьдесят шесть лет фигуре заводского человека. Он улыбается, показывая крепкие зубы, трогает меня за плечо и говорит:
— Эммочка, дорогая, это нужно к одиннадцати часам.
Потом он подходит к Олимпиаде Ивановне, которая, сунув вязанье в сумку, начинает торопливо разрезать полученную почту, трогает за плечо и ее, ласково говорит: «Ну, труженица!» — и скрывается за тяжелой дверью.
Мне нравится моя работа. Когда отпечатано страниц пятнадцать, я люблю разложить все в стопки по экземплярам, поглаживаю их и подолгу могу разглядывать, любуясь ровными отступами абзацев, стройностью переносов и окончаний строк.
После обеда к начальнику проходит заместитель и, как бы между прочим, со смехом, чтобы не показаться кляузником, ставит в известность о проступках сотрудников. Самуилу Марковичу под сорок, и сегодня я ловлю себя на мысли, что невольно сравниваю его с Любиным сыном. Впрочем, какое же может быть сравнение: разве заместитель играл когда-нибудь в волейбол, писал статьи, ухаживал за хорошенькими женщинами?
Остальные сотрудники кажутся мне малопримечательными. В основном это пожилые неудавшиеся литераторы, уходящие всё дальше и дальше от своей профессии. Здесь, на перекрестке гуманитарного и технического, доживают они до пенсии, лелея мечту еще потрясти мир романом.
О наших с мамой вечерах можно было бы написать тома. Все в них подчинено тщетно скрываемому друг от друга желанию сделать как можно более занятым наш одинокий быт. Каждый раз, например, когда я прихожу домой, мать вспоминает, что нет хлеба. Я сержусь, говорю, что хлеб покупали вчера и, если не хватает, значит, нужно брать его больше. Но мать хочет хлеб свежий, и я отправляюсь в магазин покупать — стыдно сказать! — четвертушку буханки. Хождение отнимает с полчаса ежедневно. Затем с какой-то потрясающей провинциальностью мы бегаем на все премьеры в театры, кино, концерты и на выставки; вечно куда-то записаны, где-то вот-вот должна подойти очередь. Третья статья траты времени — поиски дефицитных вещей — мамина страсть. Чтобы купить капроновую щетку для посуды или вешалку последней системы для моего нового платья, она способна обходить в течение месяца десятки магазинов. Однако благодаря этой маминой черте быт наш хорошо налажен и даже можно говорить о комфорте.
— Не раздевайся! — кричит мать, едва я появляюсь на пороге. — Быстрее в Гостиный двор: Люся оставила кусочек на платье. Помнишь, та салатовая тафта, что тебе нравилась? Как ты думаешь, сколько нужно ей дать? — На мамином лице выражение вдохновения, неизменно сопутствующее ей в предчувствии удачной покупки.
Через мгновение мы бежим в Гостиный двор и едва успеваем до закрытия. Люся, достойная представительниц:, племени продавщиц универсальных магазинов — хрупкая крашеная блондинка, встречает нас кроткой улыбкой:
— Тридцать шесть рублей в кассу...
Мать бросается к кассе. Потом она спорит со мной, чтобы дать Люсе на рубль меньше, в конце концов соглашается («не стоит из-за рубля терять нужного человека!»), сует деньги под лежащий на прилавке деревянный метр, хватает сверток и с заговорщическим видом, будто уносит дневную выручку универмага, семенит к выходу. Идя за ней, я чувствую иронический взгляд подведенных Люсиных глаз: «Детка, тафта выходит из моды!»
Я и сама чувствую, что время тафты прошло. Почему-то в своем стремлении идти в ногу с модой мы с мамой, особенно в одежде, от нее заметно отстаем. Дома мама расстилает материал на своей широкой тахте, отступает к двери и умиленно повторяет:
— Ну посмотри, Эмма! Он действительно очень мил... И золотая нитка очень пойдет тебе. Что ты молчишь?
Я тоже улыбаюсь, но мать начинает дуться: мол, улыбаюсь я как-то не так, наверное не очень довольна покупкой. Я шутя отталкиваю ее и со словами: «Ну что ты, ма!..» — отправляюсь к себе.
Мать начинает кому-то звонить. Я закрываю дверь и залезаю с ногами на кушетку. Часика два можно почитать. Чтение у нас тоже проходит по обязательной программе, его нельзя затягивать. Со следующей недели, например, мы начинаем слушать в филармонии «Греческий цикл», и сейчас в спешном порядке нужно овладевать ветхими шедеврами. Я снимаю с приемника толстую книгу и с досадой отмечаю, что за три дня не продвинулась дальше шестнадцатой страницы. Коварны эти греки! Требуют к себе неусыпного внимания: пропустишь строчку — и уж все начинай сначала.
Прометей. Меня прискорбно видеть и врагам. Хор. Не сделал ли ты больше, чем сказал? Прометей. Я от предвиденья избавил смертных* Хор. Каким лекарством их уврачевал? Прометей. Слепые в них я поселил надежды. Хор. Большую пользу этим ты принес.
Тут я вспоминаю Михаила Карповича и думаю, что он не поддержал бы подобной оценки Прометеева деяния. «Слепые в них я поселил надежды...» Пока живу — надеюсь... Я начинаю соображать, где же истина: «надеюсь — поэтому живу» или «живу — поэтому надеюсь». Но философский голос Ткача спрашивает меня: «А диалектичен ли подобный поиск?» Я оставляю высокие материи, но все же думаю, что и слепые надежды не избавляют людей от предвидения очевидного...
— Сейчас придет Анастасия Михайловна. Она говорит, что сделает платье дня за два.
Я никак не могу приучить мать стучать перед тем, как входить. Она считает, что если я одна или с подругой, а не с молодым человеком, то и стучаться незачем.
— Чего такая спешка? — спрашиваю я, не отрываясь от книги, но тут сознаю, что нужно спешить, что и тафта-то подгадана к Юрочкиному приезду. Я хочу сердиться, но не нахожу в себе раздражения. Наоборот, мне начинает казаться, что весь сегодняшний день прошел по-особенному. Уже пятое апреля, скоро май, а там — мой отпуск в июле! Лето, уверяет Олимпиада Ивановна, будет жарким, потому что еще и сегодня идет снег. А жених?.. Пусть приезжает. Тихая Эмма встретит его с подлинно петербургским гостеприимством!
Эта перемена настроений совершается во мне, разумеется, скрытно от мамы. Я продолжаю лежать, уткнувшись в греков, а она, словно поняв, что вот так, просто, мне соглашаться неудобно, заговаривает о свадьбе моей приятельницы Лены в четверг, о том, что мне не в чем идти и что если очень попросить Анастасию Михайловну, то все еще может устроиться.
Анастасия Михайловна приходит спустя четверть часа, долго смотрит на материал и на меня, справляется о его ширине, но потом все же мерит сама и, наконец, обращается ко мне с вопросом:
— Так что же, Эмма, вы хотите шить? Юбка, как всегда, прямая и «как можно уже». Это мне понятно. Ну, а что верх?
За меня отвечает мать. Верх должен быть притален, рукав вшивной, короткий, а вырез мысиком.
— Мысиком? — удивляется Анастасия Михайловна.
— Да, да, мысиком! — настаивает мать.— Это начинает быть модно.
Я понимаю, что мысик нужен для того, чтобы поместить старый медальон с изумрудом — свадебный подарок отца, но не спорю. Мать очень довольна моей сговорчивостью, целует меня в щеку и садится с Анастасией Михайловной на тахту обсуждать детали моего туалета. Из своей комнаты я слышу про английские перламутровые туфли на низкой шпильке, про перламутровый обруч в волосы, который можно перекупить у приятельницы Анастасии Михайловны.
Около одиннадцати звонит Тамара, моя подруга еще со школы. Она жалуется, что проболталась с Кирой весь вечер в магазинах, но ничего не нашла для Лены.
Нас было четверо первоклашек: Тамара, Кира, Лена и я. Мне кажется, что прожили мы эти двадцать семь лет тоже похоже, во всяком случае до последнего месяца были одиноки. В четверг мы выдаем Лену. Свадьбу собирают в середине недели, потому что веселиться особенно нечего. Жених — Александр Иванович — болен туберкулезом и сейчас, весной, не очень-то хорош. К тому же от умершей три года назад жены осталось у него два мальчика, и в одной комнате молодоженов не слишком разгуляешься большой компанией.
Проболтав полчаса с Тамарой, мы решаем дарить сервиз, договариваемся, что в четверг она возьмет свободный день и с утра отправится на поиски. Все-таки на сорок рублей можно купить приличную посуду.
Спасибо морозу. К вечеру он подскочил до двадцати, и даже не верилось, что пережита мартовская слякоть. Разнородная свадебная компания заговорила о погоде и быстро почувствовала себя коллективом. Юный физик, Тамарин спутник, имевший такое выражение, будто за успешное освоение космоса все должны быть благодарны именно ему, начал даже поторапливать с выпивкой. А Лена затягивала приглашение к столу, украдкой смотрела на часы и все выглядывала из окна своего первого этажа. Я знала, кого она ждет. Не было Кости — Лениного рыцаря с трехлетнего возраста, первого ее мальчика и первого мужчины. Костя, «балерун», танцевал сегодня в первом акте «Щелкунчика» вместе с женой, заслуженной артисткой Галей, имеющей кондитерскую фамилию Бисквитная. Я встречала его на всех Лениных праздниках, но не могла простить женитьбы не на Лене, считала позером и не понимала, что заставляет этого красавчика бывать здесь.
...Нас было четверо первоклашек: Тамара, Кира, Лена и я. И сейчас, глядя друг на друга, мы не чувствуем эти двадцать семь лет, промелькнувшие, как новогодние каникулы — и с шумными елками, и с послепраздничным сидением дома, и со смехом, и со слезами. Всякий раз, как я думаю о подругах, они представляются мне девчонками дивных пионерских лагерей.
Возь-мем вин-тов-ки но-вые. На штык — флажки!
Кира начинает песнь, чеканя каждый слог, так что н барабана не нужно под левую. Длинноногая, идет она впереди отряда, гордая своим главенством, повелительно поворачивая к нам свое серьезное смуглое лицо, когда нужно подпевать.
И с пес-нею в стрел-ко-вые Пой дем круж-ки!
помогает Кире наш первый ряд: Тамара, Лена и я — самые высокие девочки отряда.
Короткие — выше колен — брюки, которые сейчас в возрасте старше десяти лет считается носить неприличным, и два цвета: красный и голубой — мне не нужно других красок, чтобы воскресить самые восхитительные картины довоенной отрядной жизни!
И вот наша Беляночка — хрупкая Лена — в коротеньких штанишках, с красным галстуком на белоснежной блузе, прикрыв глаза, подставляет губы склонившемуся над ней с бокалом в руке незнакомому мне мужчине.
— Горько!
Рядом с Беляночкой и человеком с трагическими глазами два аккуратных мальчика в белых рубашечках, наверное из младшего отряда. Через мгновение я понимаю, однако, что не существует больше никакой Беляночки, и даже вспоминаю, что Миша и Алеша, сыновья Александра Ивановича, сегодня получили по пятерке — один в первом, другой в третьем классе. И все-таки не могу избавиться от мысли, что это, действительное,— видение, а нелепое, представлявшееся мне только что,— явь.
Гаснет верхний свет, зажигается лампа на столике у радиолы, и комната наполняется тихой, несвадебной музыкой. Сладкий женский голос просит стать таким, каким он придумал своего героя. Я вспоминаю картинку в моей комнате и думаю, что мать сказала бы: «Зачем ему-то стараться? Ведь ты уже сделала из него героя. А это — главное...» Мне странно, что за каких-то несколько часов наша Лена завела сразу двух сыновей. Дети Александра Ивановича укладываются в кровать молодых, и я слышу, как, целуя Лену, младший, Миша, спрашивает: «Мамочка, а можно я не пойду завтра в школу, на улице такой мороз!» Лена делает строгое лицо, потом бодает Мишу своей красивой головой и, смеясь, шепчет: «Можно, можно!» Она пододвигает спинками к кровати три стула, чтобы мальчикам не мешал свет, садится здесь же и, глядя на них, застывает.
Ко мне подходит Кира, говорит, что на заводе пробуют завтра новый станок и им, конструкторам, нужно быть к семи. Я молчу. Только Кира способна в такие минуты вспомнить о работе. Правда, она всегда была серьезнее нас. Неожиданно Кира обнимает меня, целует и начинает извиняться, что она вот такой сухарь. По ее острому лицу катятся слезы, она шепчет, что очень рада за Лену, уверена в ее счастье: Александр Иванович порядочный и талантливый человек (конечно, слыхала о нем — ведь работают они в одной системе), и дети (это видно каждому!) полюбили Лену...
Я слушаю Киру и думаю: какими бы хорошими друзьями ни были люди, у каждого из них своя жизнь, и если сам человек не хочет сделать ее приятной, никто ему не может помочь. Как незаметно у Тамары, Киры и Лены появились свои дела! Кире завтра на завод к семи, пробовать станок; Лене — собирать Алешу в школу и думать, с кем пристроить на день Мишку (нужно же сдержать обещание оставить дома!), а потом бежать на свою ткацкую фабрику, где она бригадир какой-то передовой бригады. Когда-то, после школы, Лена стеснялась своей работы и говорила, что я счастливее на своих курсах машинописи и стенографии. А теперь на фабрике ее носят на руках, и наша Лена — депутат райсовета. Вот только нравится ли ей работа? Становится странно при мысли, что я не помню, чтобы кто-нибудь из подруг рассказывал мне о своей работе. Почему? Может быть, думают, что мне не интересно? Впрочем, вот Кира что-то говорила. Завтра в семь пробуют станок. Что за станок? Почему его нужно пробовать и какое отношение имеет к этому наша Кира? Кира — инженер-конструктор. Выходит, это она придумала станок?.. Затем я думаю о Тамаре, районном библиотекаре. Она как-то жаловалась, что работать в такой конторе после филологического факультета — кошмар. Но если кошмар, отчего она пропадает там все свое время и даже, по-моему, ведет кружок западной литературы? И хотя завтра я тоже пойду на службу, мне начинает казаться, что у меня нет дела.
Девчонками мы любили устраивать секреты: выкапывали ямки в маленьком сквере напротив школы, заполняли их пестрой чепухой — бутылочными осколками, обрывками фольги, пуговицами, одной-двумя монетками, накрывали все это стеклом и засыпали землей. В любое время можно было ее раскопать, прояснить пальцами кусочек стекла и долго смотреть в таинственное подземелье, сверкающее на солнце упрятанными в него богатствами; можно было, наконец, снять стекло и долго деловито перебирать содержимое ямки, добавить что-нибудь новенькое. Заботы о секрете были неотъемлемой частью нашей жизни, потому что в стремлении сделать свой секрет самым хитроумным и красивым каждая из нас напрягала все свои старания и все время пребывала в беспокойстве, как бы не померкло ее детище перед изобретательностью подруг.
Сейчас же у меня такое чувство, будто в жизни не нашлось места для моего секрета, а если нашлось, то вышел он у меня каким-то блеклым и скучным. Я тру пальцами его стекло и вижу свое бюро для престарелых, в котором работаю уже тринадцатый год, цифру шестнадцать на заложенной странице у греков и салатовую тафту. Мама не считает больше нужным маскировать свои намерения и сегодня, когда Анастасия Михайловна принесла мое новое платье, сказала, что на свадьбу к Лене можно пойти и в бордовом, а это оставить «на... май».
Глядя на танцующих, я задумываюсь над своими оценками. Костя лысеет со лба. Мама говорит, что так лысеют только хорошие люди. Ему не очень-то весело, рассеянному Лениному рыцарю, но он шумно танцует с Тамарой, непрофессионально поднимая при каждом па плечи и по-школьному отведя руку далеко в сторону. Раньше мне виделось в этом кокетство, желание побравировать своей обыкновенностью в танце. А теперь я смотрю на низкого Костю с красивым, не по возрасту морщинистым лицом и сочувственно слушаю Киру: мол, даже с его способностями при таком маленьком росте в балете трудно продвинуться. Потом, глядя на удивительно крепкие, невысокие Галины ноги с полными икрами, я вспоминаю рассказанную Леной историю заслуженной артистки: сирота, еле выжила в блокаду, девчонкой-токарем получила орден где-то на Урале, куда вывезли ее с крайней дистрофией, в театр пришла из самодеятельности. Что-то осталось в ней и сейчас от заводской девчонки. Это злоупотребление косметикой «в праздники», умение быстро находить со всеми общий язык и привычка говорить «ты» сверстникам, даже и незнакомым... Я вижу прильнувшую к мужу Лену, и мне становится стыдно за свои сомнения относительно их любви. Когда, почему появилась во мне привычка процеживать сквозь сито недоверия даже то, что говорят мне самые близкие люди?
— Эммочка, вы очаровательны...
Это приглашает меня Тамарин физик. Он стоит передо мной без галстука, в расстегнутой сорочке, суверенным выражением, какое всегда бывает у красивых мальчиков, когда они разговаривают с женщинами, приближающимися к бальзаковскому возрасту. Еще минуту назад я не согласилась бы, но сейчас заключаюсь в объятия Алика и думаю, что ему наверняка нет и двадцати четырех.
Потом я сажусь к столу и впервые в жизни выпиваю рюмку водки с Аликом и Александром Ивановичем. Александр Иванович хвалит меня, вспоминает мою тезку — сестру из их санбата, которая пила стаканами — и ни в одном глазу... У меня уже в обоих. И вообще со мной происходит какое-то превращение. Но не от выпитого же вижу я все в ином свете, не от выпитого же замечаю улыбку Кости и улыбаюсь ему сама, отрезаю пирог Гале и перевязываю галстук Алику, у которого не слушаются пальцы. Я подхожу к Тамаре и, смеясь, начинаю стыдить, что связалась с младенцем. Она смотрит на меня с тревогой — никогда я не заговаривала на подобные темы, но, видя, что я в порядке, начинает уверять, что просто Алик занимается в ее кружке. Я толкаю Тамару в плечи, с криком «совратительница!» валю на диван, и мы обе смеемся.
Определенно — прожитая неделя произвела на меня благотворное действие. Я просыпаюсь позже обычного, не слышу скрежета трамвая, и даже у зеркала невеселые размышления оставляют меня. Я думаю о том, что скоро мамин день рождения и нужно бы достать что-нибудь необыкновенное. Потом вспоминаю про Кирины дела, досадую, что забыла узнать, как прошли испытания, и решаю позвонить ей, едва приду на работу. Сегодня — суббота. Юрий Григорьевич будет уже около четырех: оказывается, в субботу у него «творческий день» и он выезжает утренним поездом. Первый раз после смерти отца не одна только мама будет ждать моего возвращения со службы. Вчера я облачилась во все новое и даже расцеловала ее, найдя, что туфли под перламутр и такой же обруч в волосы очень хороши. Немного смущает меня, правда, старомодный медальон в мысике. Но мама просит его оставить, уверяя, будто мне, как и ей, медальон принесет счастье. Мамино счастье... Неужели правда, я вот так собираюсь пойти замуж? А если нет, для чего все это? Зачем платье с мысиком, туфли и обруч, зачем неделя ожиданий? И я внушаю себе, что приезд Юрия Григорьевича для нас с мамой один из нечастых праздников. А к праздникам ведь полагается готовиться. Я представляю себе удивленные взгляды соседей, видящих, как сын Любы ведет меня под руку, улыбаюсь и думаю, как бы сегодня одеться, чтобы показаться дома в приличном виде.
На кухне мать гладит мою кофточку. Я обнимаю ее, но она делает сердитый вид, ворчит, что с этим приездом у нее все идет вверх дном: придется отпрашиваться с работы — нужно же приготовить обед на два дня, ужин, и Юрию Григорьевичу тоже кто-то должен открыть дверь — об этом ее дочь, конечно, не подумала. Она спрашивает, покупать ли к обеду вино, и вспоминает про полбутылки портвейна, оставшиеся еще с мартовских праздников, когда у нас собирались ее сослуживицы. Чтобы сделать ей приятное, я говорю, что этой полбутылки вполне достаточно, а если Юрочке покажется мало, то пусть и покупает сам — на них, мужчин, не напасешься.
И все же мы ссоримся: я хочу надеть новые туфли, а мать говорит, что пропадет вещь — разве можно шлепать по грязи в такой обуви?! Я называю ее «деревенщиной», издеваюсь над плебейской привычкой надевать нарядное раз в год, а остальное время ходить невесть в чем и остаюсь непреклонна. Мать кричит мне вслед, что я еще пожалею, а затем выбегает на лестницу и просит не задерживаться — и так сегодняшний день ей будет стоить много здоровья.

продолжение

Текст подготовлен по изданию:
Борис Золотарев. Нам позвонят. Повести и рассказы. М.: Советский писатель, 1981. С. 3 - 38

Маленький мир близнецов

2007-12-10T20:07:08Z

Когда в семье появляются близнецы, на родителей обрушиваются прежде всего дополнительные хлопоты и заботы, связанные с уходом за двумя грудными детьми. Естественно, с двойняшками возни вдвое больше, и когда они первенцы в семье, их матери часто впадают в панику. Но, преодолев трудный „порог" первых недель, ни одна женщина, давшая жизнь близнецам, ни за что и никому не уступит своего места. „Разом два нежных существа поселяются рядом с тобой, получается вдруг большая семья. О, хлопоты себя оправдывают сторицей", — сказала мне как-то одна женщина, счастливая мамаша близнецов.
Но у сказанного выше есть и еще одна сторона: на индивидуальное воспитание близнецов у родителей остается времени меньше, чем это необходимо. А поскольку оно очень важно, я остановлюсь на этом особо. Близнецов нельзя растить так, как растят единичных детей. Почему?
Для детского мирка близнецов характерен весьма существенный факт: они никогда не бывают в одиночестве, они всегда вместе — за столом, в ванной, на прогулке, они вместе учатся произносить первые слова, открывать для себя мир игрушек. Какое бы действие ни совершал один из близнецов, каждый раз, когда он обогащает в чем-то свой жизненный опыт или делает какое-нибудь открытие для себя, второй присутствует при этом в качестве свидетеля или соучастника. Вот главное обстоятельство, которое будет влиять на поведение и развитие двойнят в целом.
И это естественно. Представьте себе, что вам самим весь день пришлось провести вместе с другим человеком, который неотлучно находится рядом, смотрит на вас, думает так же, как и вы, делает одинаковые с вами открытия в тот же момент, что и вы. Разве это на вас не повлияет?
Итак, в первые годы жизни двойняшки, постигая окружающее, создают свой мир для двоих. Их внутренняя связь настолько сильна, что, когда зовут одного, откликаются оба, а иногда даже придумывают себе какое-нибудь общее собственное имя. Говоря лишь о себе, близнец употребляет слово „мы".
Способ употребления двойняшками собственных имен показывает, насколько им трудно проводить грань между собой и своей парой. Позднее, став постарше, они испытывают трудности с личными местоимениями. Некоторые называют друг друга „вы", подражая окружающим, которые, не в силах различить близнецов, нередко обращаются сразу к обоим. Местоимение „я" двойня га начинают употреблять правильно позже, чем остальные дети, и часто путают его с „ты". Даже в возрасте пяти лет и старше они еще порой нет-нет да и скажут: „Я, мы оба" или, показывая на предмет, принадлежащий одному из них, употребляют сочетания „мой-твой", „твой-мой". Вообще в сознании идентичных близнецов еще долго бытует понятие „мы", а не два различных „я".
Обратите внимание на близнецов, когда они смотрятся в зеркало. Если ребенок-„одиночка" узнает себя в зеркале в три года, то близнец и в пять лет верит, что видит в зеркале своего брата. На фотографиях близнецы зачастую не могут узнать себя и отличить от сидящего рядом двойника.
Читателям приведенные факты, может быть, кажутся просто забавными и ничего не значащими подробностями. Но психолог оценивает их в свете будущего самого ребенка и придает им огромное значение. Замыкаясь в своем миниатюрном мирке друг на друга, близнецы почти всегда вырабатывают свой особый, таинственный язык, непонятный для окружающих (специалисты называют этот язык криптофизией – Ред.), и некоторые слова этого языка употребляют в общении друг с другом даже в зрелом возрасте. Изъясняясь на этом языке, отлично понимая, взаимно дополняя друг друга и чувствуя себя хорошо и уютно в своем маленьком коллективе, двойняшки не прилагают никаких усилий, как это делают неблизнецы, чтобы понять окружающих, чтобы самим быть понятыми. А именно в результате таких усилий, как известно, ребенок учится говорить, развивает свой ум.
Вот почему близнецы начинают говорить позже. А если родители уделяют двойнятам мало внимания, последствия могут быть еще более тяжелыми.
Однако в этом таинственном близнецовом „клане" налицо четко налаженная организация. Они с раннего возраста распределяют между собой функции, сообща пользуются способностями обоих. Ведь один из них может быть сильнее, зато другой проворнее, ловче. Один обеспечивает связь с внешним миром и вроде „министра экономики" сначала распределяет игрушки, а потом командует копилкой. У разнополых двойняшек „лидером" почти всегда становится девочка. Бывает, что в роли вожака попеременно выступает то один, то другой. Выручая брата или сестру, один из двойнят готов вытерпеть наказание вместо другого или разделить его пополам.
У близнеца всегда под рукой товарищ для игр и разговоров, товарищ, с которым они отлично понимают друг друга и так же хорошо ладят. Они меньше, чем остальные дети, нуждаются в общении с внешним миром. Вот почему они необщительны, сторонятся других членов семьи, даже родителей. Подрастая, они трудно сходятся с людьми, становятся застенчивыми и все больше привязываются один к другому.
Довольствуясь обществом друг друга, близнецы до наступления переходного возраста, как правило, не тяготятся такой жизнью. В переходном возрасте возникает стихийный протест — близнецы стремятся разорвать узкий круг (и это добрый знак, свидетельствующий о том, что им, наконец, стало тесно в рамках пары). Они уже не желают носить одинаковую одежду. Девушки начинают жаловаться, что их путают друг с другом. По выражению одной из двойняшек, „хочется быть единственной, а не вечно вдвоем".
Однако в тех случаях, когда родители не подготавливают заранее разделение пары двойняшек, процесс этот протекает очень мучительно, а иногда вообще бывает невозможным. Некоторым близнецам так и не удается преодолеть взаимное притяжение, особенно женщинам. На 100 холостяков-неблизнецов приходится 157 холостяков-близнецов, а на 100 незамужних женщин-неблизнецов — 179 незамужних женщин-близнецов.
Родители должны всеми силами развивать индивидуальность каждого из близнецов и готовить почву для разделения неразлучной пары. А как они поступают чаще всего в действительности?
Прежде всего, близнецам дают обычно очень похожие имена, с самого начала усиливая их естественную связь друг с другом. Говоря о них, взрослые не употребляют их собственные имена, а называют их просто: „близнецы".
Матери нравится одинаково одевать своих милых двойняшек, что по мнению известного французского психолога Заззо (известный французский психолог, один из крупнейших исследователей проблемы близнецов; в течение 15 лет он вел наблюдения за их жизнью и написал книгу „Близнецы, пора и личность" – Ред.), накладывает неизгладимый отпечаток на их характер и психику. Малышей укладывают спать в одну кроватку (вначале родителям бывает трудно поступить иначе), и даже когда дети подрастут, они продолжают спать вместе. 70 процентов близнецов одного пола делят постель вплоть до дня своей свадьбы! Близнецам разного пола обеспечивают отдельные кровати с более раннего возраста, и тем не менее 30 процентов из них до 9 лет спят вдвоем. Почти всегда двойнятам покупают одинаковые игрушки, предлагают одинаковые развлечения и занятия.
Одним словом, родители вместо того, чтобы в чем-то разграничить близнецов, способствуют их еще большему сближению, их стремлению оставаться в своем тесном мирке.
Из фактов известно, что идентичные близнецы, имеющие совсем одинаковую наследственность, по каким-то обстоятельствам разлученные в раннем детстве, вырастают настолько разными, как, скажем, брат и сестра — погодки.
А что происходит с неидентичными (разнояйцевыми) близнецами, которые ведут совсем одинаковый образ жизни, „сдвоенный" в силу описанных обстоятельств? У них создаются одинаковые интересы, одинаковые увлечения, складываются одинаковые мнения, хотя наследственность разная.
Близнецы появляются на свет с определенным сходством во внешнем облике и склонностях. От того, как их будут воспитывать, зависит, усилится ли оно, иными словами, помешают ли взрослые приобрести каждому из них свой собственный облик, или им удастся сформировать из них совсем разные личности.

КАК НУЖНО ОБРАЩАТЬСЯ С БЛИЗНЕЦАМИ?
Разумеется, я не стану советовать разлучать их, но все-таки позволю себе дать несколько рекомендаций.
Прежде всего, дайте двойнятам непохожие имена. В обиходе старайтесь называть каждого из них по имени и по мере возможности избегайте безличного обращения „близнецы".
Не одевайте двойняшек одинаково. Даже если ради этого вам придется поступиться тщеславием матери, которая с гордостью выводит на прогулку своих очаровательных в их одинаковых костюмчиках близнецов. Дети — не игрушки!
Приготовьте малышам пеленки и распашонки разного цвета. Если дети вначале очень похожи, это поможет вам отличать их друг от друга.
Девочек-двойняшек причесывайте по-разному.
С ранних лет укладывайте двойнят спать в отдельные кроватки, а при наличии соответствующих условий и в разные комнаты. Это и практичнее: если один из двойнят заплачет, второй не последует его примеру.
Покупайте двойняшкам с самого начала разные игрушки, и пусть у каждого из них будет свой ящик, куда он их укладывает.
При удобном случае давайте детям возможность испытать разлуку и „одиночество": если, например, вам нужно уехать на несколько дней, оставьте их у разных людей.
Постарайтесь, чтобы каждый из двойнят приобретал опыт общения с окружающими без участия второго. Если есть возможность, на каникулы отошлите одного из близнецов к вашей подруге, а второго — к бабушке.
Уделяйте внимание каждому близнецу в отдельности, с тем чтобы они почаще общались с вами — это заставит их начать говорить.
Нельзя допускать, чтобы отец возился с одним ребенком, а мать с другим (так бывает довольно часто), отец — с сыном, а мать — с дочкой. У каждого из двойнят должны быть и мать, и отец.
Не старайтесь одинаково улыбаться своим двойняшкам, одинаково наказывать их за шалости, поощрять их одинаковыми лакомствами. Подобная ограниченность лишь усилит их сходство. Как раз наоборот, нужно приучать малышей к тому, что у каждого из них есть свои игрушки, что каждому из них уделяется особое внимание. Между прочим, близнецы от природы наделены умением делить все на двоих..

Отрывок с сокращениями из книги Лоранс Пэрну „Я воспитываю ребенка"

Другие ссылки по теме воспитания близнецов:

Развитие двойняшек
Двойняшки в школе
Двойняшки подростки и взрослые близнецы

Из этих трех разделов наиболее интересны статьи:

Самостоятельность и независимость близнецов
...Подростковый возраст - критический период для развития индивидуальности. Близнецам предстоит проделать двойную работу: им нужно обрести независимость не только от родителей, но и друг от друга. Некоторые близнецы не спешат "отделяться" от своего партнера по паре, и в дальнейшем им становится еще труднее сделать это.

Отношения между близнецами в подростковом возрасте
...Годы подростничества бросают вызов многим близнецам. И не только потому, что они начинают устанавливать некоторую дистанцию с членами семьи, но также (причем некоторые из них – впервые) начинают ощущать потребность отделиться и друг от друга. Хотя такое случается практически со всеми близнецами, достигающими подросткового возраста, МЗ близнецы нередко остаются ближе друг к другу по своим интересам и пристрастиям. Близнецы, которые всегда были «не разлей вода», обнаруживают, что между ними впервые появляются расхождения.

Близнецы в средней школе
...Семьи близнецов часто жалуются на интересный парадокс: учитель пытается обсудить с родителем обоих близнецов за одну встречу вместо того, чтобы организовать отдельные встречи по поводу каждого ребенка. Администрация школы подходит к со-близнецам как к паре, часто не рассматривая их как индивидуальных участников учебного процесса.

Кризис личности?... или моя жизнь в качестве близнеца
...Невежество некоторых людей, которые не хотели замечать разницу между нами, всегда раздражало меня. Чувствуешь себя какой-то уродкой, когда тебя с сестрой ставят рядом и разглядывают с ног до головы, пытаясь найти разницу. Ладно, ладно. Может быть, идентичные близнецы и являются генетической мутацией, но мы заслуживаем того, чтобы с нами обращались как с людьми, а не животными в зоопарке.

Ему не удалось это сделать ни разу
...Братья выражали удовольствие от того, что все делалось одинаково, однако всякий раз, когда разговор заходил о соперничестве, чувствовалось напряжение. Они слишком бурно протестовали против предположения, что не все их достижения одинаковы. Протестовали так, как будто им требовалось усилие, чтобы вынести эту мысль. Было ясно, братья чувствовали, что одному приходится сдерживать себя, а другому слишком напрягаться, чтобы обоим держаться на одном уровне. Напряжение, без сомнения, присутствовало и в разговоре, но тщательно маскировалось.

Прямо как я
...Если завести разговор о близнецах, кто-нибудь обязательно скажет: «Мне бы хотелось, чтобы у меня был близнец – вот было бы весело». Но спросите у самих близнецов – и услышите другие ответы.

Близнецы в средних и старших классах
...Многие близнецы в младшей школе всегда оказывались в центре внимания только вместе. Поэтому они не стремятся внезапно оказаться в другой среде

Половое воспитание близнецов
...Наши сыновья-близнецы с рождения очень близки между собой. И сейчас, в 8 лет, им не нужна никакая компания, так им хорошо вместе. Но мы стали задумываться о другом — не может ли эта привязанность перерасти в гомосексуальность, что сделать, чтобы этого не произошло?

Рост и развитие близнецов за порогом детства
...Сходство дизиготных близнецов в росте уменьшается по мере взросления, а монозиготных - увеличивается. Даже те однояйцовые близнецы, которые при рождении были разного веса, в дальнейшем часто становятся одинакового телосложения. Ход роста у монозиготных близнецов также часто совпадает: "скачки" и "задержки" обычно происходят одновременно. Это особенно заметно в периоды быстрого роста, например, в подростковом возрасте. В паре дизиготных близнецов один ребенок может внезапно опередить другого, а монозиготные близнецы "вытягиваются в длину" вместе.

Близнецы на трех стадиях подросткового возраста
...Каждый из близнецов – уникальная личность, и может обнаружиться, что правила, установленные для обоих близнецов, подходят только одному из них. Если близнец игнорирует правила, принятые дома, вмешательство родителей должно быть направлено именно на этого близнеца. Области наибольших конфликтов между родителями и близнецами – школа, друзья, свидания, время сна и работа по дому. Устанавливая правила поведения в каждой из этих областей, следует ориентироваться не на физический возраст близнецов, а на реально достигнутый ими уровень зрелости. К воспитанию каждого из близнецов нужно подходить индивидуально, и нельзя запирать дома обоих из-за того, что один из подростков не отличается примерным поведением.

Близнецы: 11-18 лет
...– Мои близнецы хотят поступать в вузы в разных городах, но они до этого никогда не расставались надолго. Как я могу помочь им приспособиться к новой жизни?

Супружеские отношения у близнецов
...В некотором смысле близнецовость может служить хорошей подготовкой к браку - у близнецов больше развито чувство гармонии в отношениях и способность справляться со стрессами, неизбежными при межличностном общении. С другой стороны, опыт жизни в близнецовой паре порой приводит к формированию у одного из супругов несбыточных ожиданий. Молодая жена-близнец может пережить удивление и разочарование из-за неумения мужа понимать ее с полуслова, как это удавалось ее соблизнецу.

Поместный собор Русской Православной Церкви 1917-1918 гг. Выборы Патриарха.

2007-05-03T13:52:24Z

[…] После ухода в затвор отец Алексий покинул свою избушку и поселился на втором этаже братского корпуса, пристроенного к Святым вратам с восточной стороны. Его келлия размещалась вплотную к алтарю надвратной церкви Всех святых, и батюшка через особую дверь мог незамеченным входить прямо в алтарь. По правилу жизни в затворе, отец Алексий каждый четверг исповедовался, каждую пятницу молился за литургией в алтаре и причащался. Старец считал таинства исповеди и причастия самыми важными для спасения души и поэтому относился к ним с величайшим благоговением. Отец Алексий говорил: «Я прихода отца Германа каждый четверг ожидаю, как манны небесной. Вот придет, все оберет, успокоит».
С уходом в затвор нашего дорогого отца Алексия многие богомольцы, в том числе и мы, стали редко бывать в пустыни. Грустно и горько было ехать и знать, что мы не увидим дорогого батюшку. Однако мы все же бывали там и говели, стараясь причаститься в церкви Всех святых именно в пятницу, так как знали, что и старец, выйдя в алтарь из своей келлии, тоже причащается вместе с нами за одной службой. Тут мы чувствовали особую близость старцевой молитвы.
Что было известно о жизни пустыни после ухода отца Алексия в затвор? Так как количество богомольцев значительно уменьшилось, гостиница пустовала. По воскресным дням бывало всего около двадцати исповедников, а в будни — один-два. В сентябре в соборе стали служить только по большим праздникам. Обычно служили раннюю литургию в церкви Всех святых, позднюю — в церкви преподобного Сергия.
Уединение старца, снявшее с него огромную нервную нагрузку, конечно, благоприятно сказалось на его самочувствии: сердечные приступы стали слабее и возникали гораздо реже. Батюшку продолжали беспокоить только письма и телеграммы с просьбами молиться о родных и близких, находившихся на фронте, где тогда шли жестокие бои. Все просьбы батюшка с любовью выполнял, и его молитвы часто помогали.
Новая обстановка в пустыни действовала на монахов неоднозначно: большинство, в том числе и отец Симон, упивались наступившей тишиной, располагавшей к молитве, размышлению и духовному совершенствованию, и, конечно, радовались, что силы их любимого духовника восстанавливаются. Начальники же обители и некоторые из братии скорбели, что доходы пустыни уменьшаются, но и они надеялись, что отец Алексий поправится, снова начнет принимать богомольцев и все пойдет по-прежнему.
Осенью 1916 года у нас появилась идея основать кружок духовных детей старца Алексия. Мы решили в начале каждого месяца поочередно друг у друга собираться, вместе молиться о здравии старца и его близких и потом остаток вечера проводить за чайным столом в духовных разговорах: каждый вспоминал свои беседы с батюшкой и делился впечатлениями о днях, проведенных в пустыни. Кроме того, целью наших собраний был поиск какого-нибудь полезного доброго дела. Отец Алексий, узнав от отца Симона об этом кружке, заочно благословил его.
Февральская революция никак не отразилась на спокойной и тихой жизни пустыни, политические страсти ее не волновали. В апреле 1917 года отец Алексий получил разрешение отслужить литургию в первый день Святой Пасхи, не разглашая об этом. На той же пасхальной неделе в Зосимову пустынь приехал митрополит Московский Макарий*, вскоре вынужденно ушедший на покой. Он очень любил и почитал старца-затворника Алексия, хотел поговорить с ним и получить мудрый совет.
* Митрополит Макарий (в миру — Михаил Андреевич Невский; 1835-1926) — выдающийся миссионер и проповедник. Окончил Тобольскую духовную семинарию в 1854 г. и вошел в состав Алтайской духовной миссии. В 1861 г. пострижен в монашество и рукоположен во иеромонаха. Перевел много церковных и духовных книг на язык народностей Алтая. С 1884 г. — епископ Бийский. С 1906 г. — архиепископ Томский. В период 1912-1917 гг. — митрополит Московский. Автор многих богословских трудов. Имел почетные звания и награды. Доживал свой век в Угрешском монастыре под Москвой, где и был погребен. В 1957 г. останки митрополита Макария перенесены и захоронены в подземном храме Всех святых, в земле Российской просиявших, Успенского собора Троице-Сергиевой Лавры.
Принимая владыку, игумен Герман пригласил к себе отца Алексия и двух-трех представителей духовенства, гостивших тогда в пустыни. Владыка рассказал собравшимся об обстановке, сложившейся в Русской Церкви после февральского переворота, и упомянул о решении Временного правительства о необязательности преподавания Закона Божия в школах и гимназиях. Это решение очень взволновало отца Алексия, потомственного преподавателя Закона Божия, и он резко сказал: «Это такое дело, что пусть руки и ноги рубят, нельзя уступать ни на йоту». А затем, смутившись, уже другим тоном, обращаясь к отцу игумену, промолвил: «Вот вы выпустили меня из затвора, а я тут же и нагрубил». — «А если бы ты сидел в затворе, то и не знал бы, какой ты есть», — негромко заметил отец Герман.
Все присутствовавшие в тот день в игуменских покоях Зосимовой пустыни не могли и подумать, что события, происходившие в это время в России, в самое ближайшее время скажутся на личной судьбе затворника этой пустыни и на судьбе всей Русской Православной Церкви.

Поместный собор. Выборы Патриарха
До переворота 1917 года Русская Православная Церковь управлялась государством. Такой порядок ввел Петр I в 1703 году после смерти Патриарха Адриана. Это управление осуществлялось посредством Святейшего Синода, во главе которого стоял обер-прокурор. Святейший Синод определял духовных руководителей всех епархий России. Временное правительство, занятое межпартийными раздорами, перестало заниматься церковными делами. На всех уровнях, сверху донизу, устанавливалось самоуправление. Святейший Синод бездействовал. Это вылилось в удаление на покой нелюбимых паствой архиереев. Освободились вакансии в ряде епархий, в том числе в Петроградской и Московской. Вместо отправленного на покой митрополита Макария, митрополитом Московским и Коломенским в июне 1917 года был избран архиепископ Виленский и Литовский Тихон (в миру Василий Иванович Белавин), которого позднее возвели в сан митрополита (в 1989 г. причислен Русской Православной Церковью к лику святых).
Идея восстановления упраздненного Петром I патриаршества зрела давно. Она обсуждалась еще в начале XX века. Особую актуальность проблема приобрела в ходе революционных событий 1917 года. В восстановлении патриаршества духовенству виделось одно из средств укрепления Православной Церкви в нестабильной обстановке социально-политических потрясений. Поэтому было принято решение созвать Всероссийский Поместный собор в Москве. Это можно расценивать как признание Москвы православной столицей. Началось выдвижение делегатов.
15 июля 1917 года в Троице-Сергиевой Лавре открылся предсоборный монашеский съезд Московской епархии. По личной просьбе святителя Тихона старец Алексий принимал в нем участие и был избран членом Всероссийского Поместного собора. 14 августа старец прибыл в Москву. Вот как вспоминает об этом Евгения Леонидовна: «Мы встретили его на вокзале, куда приехали еще до прихода поезда, взяв с собой двоих старших детей: Сережу и Симу. Не могу передать того чувства счастья, когда мы увидели, что из вагона вышел наш родной батюшка в сопровождении отца Макария и небольшого числа своих духовных чад. Старца ожидал на вокзале его сын — инженер Михаил Федорович Соловьев, с которым нас батюшка и познакомил. Отец Алексий был веселый и бодрый, рад был видеть и нас, и наших детей. Я даже успела его спросить о чем-то, пока мы шли по платформе. Однако, когда батюшку хотели посадить в поданный для него автомобиль, он очень смутился и не сразу решился туда сесть. "Как же это я в клобуке, — рассуждал он, — и сяду в автомобиль, можно ли это?" Но батюшку уговорили и, бережно усадив, повезли в митрополичьи покои Чудова монастыря, где его с любовью принял его духовный сын — молодой наместник архимандрит Серафим (Звездинский). Поселившись в древнем Чудовом монастыре, основанном в XIV веке святителем Алексием, митрополитом Московским, именем которого отец Феодор Соловьев был наречен при пострижении, отец Алексий почувствовал себя под его покровительством спокойно и уверенно. В свою очередь и вся братия монастыря, во главе со своим настоятелем, радовалась, видя в своей среде всеми любимого и уважаемого старца.
Когда-то московская жизнь отца Феодора Соловьева была тесно связана с Чудовым монастырем: здесь он, молодой выпускник Московской Духовной Семинарии, был рукоположен в сан диакона, а затем во время его многолетнего служения в Толмачевском приходе прекрасный чудовский хор пел в его церкви по праздникам. Во время же своего служения в Кремле, в Успенском соборе, он часто посещал Чудов монастырь, чтобы помолиться и приложиться к мощам святителя Алексия. Рака с его мощами уже более 250 лет покоилась в особой Алексиевской церкви этого монастыря. Теперь его любимый ученик, отец Серафим (Звездинский), был здесь настоятелем.
На следующий день, 15 августа, состоялось торжественное открытие Всероссийского Поместного собора в храме Христа Спасителя. О значении, которое придавалось этому событию, свидетельствовал приезд в Москву из Петрограда председателя Совета Министров Временного правительства А. Ф. Керенского и председателя Государственной думы М. В. Родзянко. Председателем Собора был избран святитель Тихон. И сразу же началась кропотливая работа — ежедневные заседания Собора, который продолжался около двух с половиной месяцев.
Весть о приезде старца Алексия в Москву быстро облетела его духовных детей, а любовь научила, где его можно встретить. Видели мы его каждую субботу в Чудовом монастыре, когда он шел ко всенощной. В ожидании выхода батюшки все мы выстраивались коридором от западных дверей. Едва он показывался в дверях, мы обступали его, брали благословение и, если что кому было нужно, спрашивали. Мы не раз возили в Кремль и своих детей. Всю всенощную выстаивали в монастыре и после нее снова видели старца, который всегда с отеческой любовью нас благословлял и спрашивал о нашем здоровье.
Рабочие заседания Собора проходили в епархиальном доме, находившемся в Лиховом переулке, вблизи Каретного ряда, и батюшка ездил туда на чудовской лошади с митрополитом Платоном*, иногда с митрополитом Михаило**2, а то и просто на трамвае.
* Платон (Рождественский; 1866-1934), с 1917 г. — митрополит Тифлисский и Бакинский, с 1922 г. — управляющий Северо-Американской епархией.
**2 Михаил (Ермаков; 1862-1929), с 1905 г. — епископ Гродненский, с 1924 г. — митрополит Киевский.
В конце августа весь Поместный собор ездил в Троице-Сергиеву Лавру поклониться мощам преподобного Сергия и просить его о помощи в деле возрождения России.
В то время мы уже начали писать о старце и его родных и, желая иметь больше сведений о его прошлом, я частенько отправлялась в Лихов переулок и поджидала там окончания заседаний, чтобы проводить батюшку до Чудова монастыря и кое-что у него выспросить».
В октябре 1917 года грянула новая революция. Отец Алексий с другими соборянами перешел жить в подвал Чудова монастыря и таким образом избежал смертельной опасности. Об этих днях очень хорошо и подробно вспоминает сам старец: «27 октября утром я после ранней обедни собирался на заседание Собора. Приходит ко мне отец Макарий и говорит, что в городе неспокойно и даже слышны выстрелы, не лучше ли мне на заседание не ехать? Я говорю, что я не могу не ехать, что это мой долг и что я только тогда могу не быть на заседании, когда нет никакой возможности пройти. И вот я вышел из Чудова монастыря и пошел к Никольским воротам по Сенатской площади к трамваю. Слышу, действительно выстрелы, перестрелка, а я все-таки иду. И, дойдя до середины площади, встречаю молодого офицера. Он меня останавливает и спрашивает: "Батюшка, куда вы идете? Слышите, кругом стрельба". Отвечаю: "Я член Собора и должен быть сегодня на заседании". — "Да вы не дойдете до Собора, — говорит офицер, — по всей Москве сейчас стрельба". — "Я вам говорю: мой долг быть на заседании Собора, и я останусь только в том случае, если вы сможете меня уверить, что нет никакой возможности дойти до Лихова переулка". — "Я вас уверяю, батюшка, — ответил офицер, — что вы до Лихова переулка не дойдете". Тогда я решился вернуться в Чудов монастырь. И вот в этот день начался обстрел Арсенала, но снаряды, пролетая мимо него, падали в Чудов. Непрестанно слышны были перестрелка, гул орудий, шум от разрывов, разрушающихся зданий и разбивающихся стекол. Даже в мою келлию влетел в окно снаряд, пока я читал утреннее правило, но, слава Богу, не убил меня, хотя пролетел совсем близко. Вот как близко я был от смерти. Я весь предался воле Божией, да творит Он со мною, что Ему угодно, как хочет и как знает. Владыка Арсений благословил нам всем говеть. Когда мы приобщались святых Христовых тайн во время литургии в соборной церкви святителя Алексия, где покоились мощи святителя, снаряд влетел в окно храма. Стекла посыпались на пол, и вся церковь задрожала. После литургии мы, с пением тропаря святителю, торжественно перенесли мощи угодника Божия в пещерный храм*. Пока мы шли через двор, приходилось нагибаться, потому что кругом свистели снаряды. Святые мощи первоначально были положены на престоле в главном (верхнем) храме, и, когда начали служить молебен, оказалось, что молитву святителю забыли в соборе, а идти туда было уже небезопасно, потому что стрельба с каждым часом усиливалась. Тогда служивший молебен епископ Владимир1, как бы по вдохновению, начал говорить молитву святителю Алексию, и действительно вдохновенна была та молитва. Он говорил просто, как будто самому угоднику Божию, а мы чувствовали, что святитель невидимо стоит с нами и готов нас защищать и спасти. После, когда хотели записать эту молитву, владыка не мог ее повторить.
* Пещерный храм находился в подклете собора Чуда архангела Михаила и был освящен в 1913 г. в память святителя Гермогена. Там же пребывали останки убиенного Великого Князя Сергея Александровича.
** Неясно, был ли это епископ Екатеринбургский Владимир (Соколовский-Автономов), либо епископ Белостокский Владимир (Тихоницкий). Они оба принимали участие в Соборе. — Ред.
Ожесточенное сражение в центре Москвы велось пять дней, с 27 октября до 2 ноября, ходить по улицам было опасно. Восставшие солдаты сражались против разрозненных групп офицеров и юнкеров. Дочери отца Иосифа Фуделя — сестры милосердия — рассказывали, как они на Арбате ползком подбирались к раненым, чтобы оказать им первую помощь.
Одновременно велся непрерывный обстрел Кремля из тяжелых орудий, многие снаряды при этом попадали не в кремлевские казармы, а в главнейшие его святыни — соборы и монастыри, причиняя им тяжкие повреждения. Иконы над Спасскими и Никольскими воротами были превращены в мишени, по ним велась жестокая стрельба. Обе иконы были изрешечены пулями.
Сразу же после взятия Кремля большевиками вход на его территорию был ограничен: все ворота были закрыты и выставлены караулы. 5 ноября, когда необходимо было доставить из Успенского собора в храм Христа Спасителя чудотворную Владимирскую икону Богоматери, это удалось выполнить с большим трудом.
Целую неделю скрывались мы в подземелье, как в катакомбах, и как-то особенно близко чувствовали Бога. В Нем одном искали мы поддержку и помощь. Ведь все это Господь посылает нам, чтобы приблизить нас к Себе, и в жизни каждого человека, всецело предающего себя воле Божией, видится и чувствуется удивительное Божие водительство, как будто крепкая рука направляет и поддерживает тебя в трудные минуты жизни. В эти страшные дни мы неустанно пели тропарь Казанской иконе Божией Матери «Заступнице Усердная». Это особая молитва к Божией Матери, и если петь ее в час смертный, то Матерь Божия облегчит страшный час разлуки души с телом».
Вследствие тех серьезных событий, которые произошли в России в конце октября 1917 года, было решено безотлагательно восстановить на Руси патриаршество. Избрание Патриарха назначили на воскресенье 5 (18) ноября в храме Христа Спасителя. 30 октября (12 ноября) избрали трех кандидатов в Патриархи: архиепископа Харьковского и Ахтырского Антония (Храповицкого), он получил наибольшее количество голосов и был назван «самый умный»; архиепископа Новгородского и Старорусского Арсения (Стадницкого) — «самый строгий» и митрополита Московского и Коломенского Тихона (Белавина) — «самый добрый». Избрание Патриарха должно было решиться жребием. Вынуть жребий поручили нашему дорогому старцу-затворнику Зосимовой пустыни иеромонаху Алексию. Для наблюдения за избранием была создана избирательная комиссия из семи человек во главе с протопресвитером Большого Успенского собора Николаем Любимовым. Руководил чином избрания старейший и всеми уважаемый митрополит Киевский и Галицкий Владимир*.
* Святитель Владимир, митрополит Киевский и Галицкий (в миру — Василий Никифорович Богоявленский; 1848-1918). Окончил Киевскую духовную академию в 1874 г., с 1888 г. — епископ Старорусский, с 1892 г. — архиепископ, экзарх Грузии, с 1898 г. — митрополит Московский, с 1912 г. — митрополит Санкт-Петербургский, с 1915 г. — митрополит Киевский и Галицкий. Зверски убит в Киеве 25 января 1918 г. Причислен к лику святых на Поместном соборе Русской Православной Церкви в 1992 г.
В воскресенье, 5 ноября, огромный храм Христа Спасителя, вмещающий двенадцать тысяч молящихся, был переполнен. В храме царило напряженное волнение. Служил торжественную литургию старейший иерарх Русской Церкви митрополит Киевский Владимир соборно с несколькими иерархами. Ни одного из трех кандидатов в храме не было. Перед началом богослужения владыка в алтаре написал на жребиях (пергаментах) имена кандидатов на патриаршество и положил в специальный ковчежец, который запечатал сургучной печатью. Затем этот ковчежец был установлен на солее, слева от Царских врат, на специальном тетраподе перед малой Владимирской иконой Божией Матери. Во время литургии из Успенского собора была принесена чудотворная Владимирская икона Божией Матери, Заступницы Москвы и России, и установлена на тетраподе. По окончании божественной литургии из алтаря вышел молившийся там старый монах, весь в черном, с клобуком и длинной мантией. Совершенно белые кудри волос выбивались из-под клобука и окаймляли его бледное и очень серьезное лицо... Это был наш старец Алексий. Встав перед хорошо известной ему и любимой иконой, он стал усердно молиться и изредка клал земные поклоны.
В это время в храме служили особый, торжественный молебен, в котором просили Господа даровать Русской Православной Церкви так необходимого ей доброго и мудрого пастыря.
«Все с трепетом ждали, кого Господь назовет... По окончании молебна митрополит Владимир подошел к аналою, взял ларец, благословил им народ, разорвал шнур, которым ларец был перевязан, и снял печати... Старец Алексий трижды перекрестился и, не глядя, вынул из ларца записку. Митрополит Владимир внятно прочел: "Тихон, митрополит Московский". Словно электрическая искра пробежала по молящимся... Раздался возглас митрополита: "Аксиос!"*, который потонул в единодушном "Аксиос!.. Аксиос!.." духовенства и народа. Хор вместе с молящимися запел: "Тебе, Бога, хвалим..." Ликование охватило всех. У многих на глазах были слезы. Чувствовалось, что избрание Патриарха для всех радость обретения в дни русской смуты заступника, предстоятеля и молитвенника за русский народ... Всем хотелось верить, что с Патриархом раздоры как-то изживутся...»**
* «Достоин!» (греч.)
** Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. Воспоминания. М., 1994. С.279.
Невозможно передать всей глубины чувств и мыслей, волновавших нашего дорогого старца, когда он стоял перед особенно близкой ему Владимирской чудотворной иконой Божией Матери — этой главной и древнейшей святыней русского народа. Он вспоминал годы своего пресвитерства в Успенском соборе, когда ежедневно молился и служил молебны перед этим образом. Один Бог знает, какие горячие мольбы возносил старец Заступнице Усердной в это страшное для России время, прося у Нее благоденствия для России и процветания Православной Церкви под водительством вновь избираемого Патриарха.
Вот как вспоминал об этом в 1935 году, находясь вдали от родины, писатель Иван Шмелев, бывший ученик 6-й мужской гимназии в Толмачах: «Думал ли я, что отец диакон от Толмачей — не простой диакон, а знаток творений отцов Церкви и... Достоевского, что он станет иеромонахом, примет схиму, примет великий подвиг русского старчества, как отец Варнава у Троицы, как старец Амвросий Оптинский, как старец Макарий Оптинский... Думал ли я тогда в прочной русской безмятежности, что придет страшная година и этот отец диакон призван будет из крепкого затвора, из Смоленско-Зосимовой пустыни, как почитаемый Православной Русью подвижник иеромонах отец Алексий на Всероссийский собор, и ему выпадет высокий и строгий жребий вынуть из-за иконы Владимирской Богоматери написанное на бумажке имя святителя Патриарха-мученика Тихона?»*
* Шмелев И.О. Старый Валаам // Север, 1991. № 9.
21 ноября (4 декабря), в праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы, в Успенском соборе Кремля состоялась торжественная интронизация Святейшего Патриарха Тихона. Старец пробирался туда среди толпы и у Троицких ворот споткнулся и упал. Поднял его один из служителей Успенского собора. Святейший тоже вошел в Кремль пешком. Одели его в облачение святителя Гермогена, Патриарха Московского (1600-1612). Всех поразил смиренный вид Святейшего. Он как бы говорил: «Берите меня, делайте, что хотите, я весь отдаюсь на волю Божию». Архидиакон Розов*, знаменитый на всю Россию могучим, как колокол, голосом, возгласил многолетие первоиерарху Русской Церкви.
* Константин Васильевич Розов (1874-1923) был главным протодиаконом Москвы, служил в Большом Успенском соборе, имел мощный бархатный бас широкого диапазона. В 1921 г. был удостоен небывалого в России сана «Великий архидиакон».
Несметная толпа ожидала Патриарха при его выходе из Успенского собора. Он сел в коляску, перед ним ехал священник Успенского собора с патриаршим крестом. Святейший объехал вокруг Кремля, остановился перед Иверской часовней, вышел, чтобы приложиться к чудотворной иконе... Во все стороны благословил народ. Это была неописуемая картина, подъем духа у народа был огромный.
Из собора старец поехал на обед к Святейшему.
В связи с развернувшимися в Москве событиями жить в Кремле стало невозможно и отец Алексий 10 ноября переехал к своему сыну в Докучаев переулок, где и пробыл до Рождества Христова. На Рождество Собор прервал работу, и старец провел праздники в Зосимовой пустыни, а с 19 января до Пасхи опять присутствовал на заседаниях Собора.
Бездумное поспешное переустройство Российской державы, напоминавшее Вавилон, тревожило Патриарха, и он говорил об этом в обращении к верующим по поводу наступившего 1918 года. А 28 января в ответ на Декрет о свободе совести, точнее — о свободе воинствующего безбожия, ставшего государственной политикой, был грандиозный крестный ход на Лобное место. Накануне всюду в храмах состоялись общие исповеди, а в сам день крестного хода все богомольцы причащались, готовились на смерть, если это будет нужно для защиты своей православной веры. Духовный подъем у всех был величайший, ожидалось что-то необычайное. Крестный ход начался из Успенского собора. Хоругви тянулись от Спасских ворот до Иверской часовни. Когда все стояли на площади, запели Пасхальный канон. Святейший Патриарх шел впереди, а все московское духовенство — за ним, в том числе и старец Алексий. Впечатление было потрясающее.
Между тем гонение на Церковь разворачивалось, появились новые жертвы, начиналась гражданская война. 25 января 1918 года в Киеве был зверски убит митрополит Владимир. После перевода в Москву нового правительства в марте 1918 года доступ в Кремль был окончательно закрыт и во всех кремлевских соборах прекратились церковные службы*.
* Доступ в Кремль был закрыт еще в начале ноября 1917 г., когда установилась новая власть. Тогда же были закрыты и кремлевские соборы. Именно поэтому избрание Патриарха проходило в храме Христа Спасителя, а не в Успенском соборе, как было принято на Руси.
* Доступ в Кремль был закрыт еще в начале ноября 1917 г., когда установилась новая власть. Тогда же были закрыты и кремлевские соборы. Именно поэтому избрание Патриарха проходило в храме Христа Спасителя, а не в Успенском соборе, как было принято на Руси.
На Пасху 8 (21) апреля, начавшуюся впервые в истории без удара большого колокола Ивана Великого, Поместный собор закрылся, а осенью возобновил свою работу, но уже без старца Алексия, который по немощи был освобожден от участия в работе Собора и вернулся в Зосимову пустынь продолжить свой монашеский подвиг в полном затворе.

Разорение Зосимовой пустыни
В родной пустыни старцу Алексию предстояло прочувствовать и осмыслить все увиденное и услышанное в Москве. А задуматься было над чем!
Вот как описывает обстановку в стране в начале 1918 года Патриарх Тихон в своем Послании об анафематствовании творящих беззакония «гонителей веры и Церкви Православной» (Послание написано 19 января 1918 г. ):
«... Забыты и попраны заповеди Христовы о любви к ближним, ежедневно доходят до нас известия об ужасных и зверских избиениях ни в чем не повинных, и даже на одре болезни лежащих, людей, виновных только разве в том, что честно исполнили свой долг перед Родиной, что все силы свои полагали на служение благу народному. И все это совершается не только под покровом ночной темноты, но и въявь, при дневном свете, с неслыханной доселе дерзостью и беспощадной жестокостью, без всякого суда и с попранием всякого права и законности — совершается в наши дни во всех почти городах и весях нашей отчизны: и в столицах, и на отдаленных окраинах...
Все сие преисполняет сердце наше глубокою болезненною скорбью и вынуждает нас обратиться к таковым извергам рода человеческого с грозным словом обличения и прещения по завету святого апостола: согрешающих же пред всеми обличай, да и прочий страх имут (1Тим.5:20).
Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей — загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей — земной...
Гонение жесточайшее воздвигнуто и на Святую Церковь Христову: благодатные таинства, освящающие рождение на свет человека или благословляющие супружеский союз семьи христианской, открыто объявляются ненужными, излишними; святые храмы подвергаются или разрушению через расстрел из орудий смертоносных (святые соборы Кремля Московского), или ограблению и кощунственному оскорблению (часовня Спасителя в Петрограде); чтимые верующим народом святые обители (как Александро-Невская и Почаевская Лавры) захватываются безбожными властелинами тьмы века сего и объявляются каким-то якобы народным достоянием... но без всякого права и даже без желания считаться с законной волей самого народа...»
Эти горькие слова Патриарха, безусловно, были полностью созвучны тому, что чувствовал старец Алексий по возвращении из Москвы. К тому же он переживал и личное горе: был убит митрополит Киевский Владимир, который, будучи в течение четырнадцати лет митрополитом Московским, покровительствовал Зосимовой пустыни, часто посещал ее и был связан узами дружбы со старцем Алексием.
Жизнь же в тихой Зосимовой пустыни под мудрым управлением игумена Германа шла пока по-прежнему: согласно уставу, совершались богослужения, усерднее, чем прежде, монахи трудились на покосах, в поле и на огороде. Паломников было мало. В первое время после возвращения отца Алексия их не было совсем, но потом постепенно, с разрешения Патриарха Тихона, стали наезжать духовные дети на исповедь или беседу к отцу Алексию. Здоровье старца, немного пошатнувшееся в Москве, улучшилось, но беспокойство и тяжелые предчувствия не оставляли человеколюбивого батюшку.
Получая все новые сведения о продолжающихся преследованиях и физических расправах над самыми выдающимися представителями Церкви, старец Алексий понял, что настали новые тяжкие времена, времена гонений, арестов и уничтожения верных сынов Русской Православной Церкви, что появятся новые мученики. Осмысливая все это, думал о том, что может сделать, чем может помочь своему горячо любимому народу и своей Церкви он, немощный, старый монах. Наконец, после долгих размышлений, отец Алексий решил, что должен увеличить свой молитвенный подвиг и принять второй, более высокий монашеский постриг — схиму*1.
* Схима — это завершение монашества. Манатейное монашество есть обретение ангельского образа, а схима — сам ангельский образ. Вот почему древняя практика не знала манатейного монашества, а только схиму. Манатейное монашество было введено уже позднее как послабление первоначальной строгости монашеской жизни. На Афоне и теперь схима считается чуть ли не обязательной для каждого монаха: перед концом жизни каждый должен принять схиму. Смотрят очень строго за тем, чтобы ее не принимали рано. Преподобный Серафим Саровский и святитель Феофан Затворник не приняли схиму. Значит, они почему-то сочли себя недостойными. Схима есть повторение и углубление монашеских обетов. Человек чувствует, что он еще не исполнял как следует монашеских обетов, раскаивается в этом и произносит их перед всей Церковью, надеясь с помощью Божией их исполнить. В схимничестве усугубляется молитвенное правило, в частности увеличивается число поклонов. Пострижение в схиму, как и в мантию, подает постригаемому Божию благодать к несению подвига.
28 февраля 1919 года иеромонах Алексий был пострижен в схиму. Имя у него осталось то же, но день ангела стал праздноваться не 12 февраля, а 17 марта — в день святого праведного Алексия, человека Божия. Отец Симон в письме, написанном после пострига, сообщает, что очень беспокоился о состоянии здоровья старца во время пострига, так как тому пришлось много кланяться, даже до земли, много вставать и много волноваться, но, слава Богу, все ограничилось небольшим недомоганием. […]

По изданию: Протоиерей Илья Четверухин, Евгения Четверухина. Преподобный старец-затворник Смоленской Зосимовой пустыни. СТСЛ, 2002. С.112-132.

Вениамин Каверин. Дневники К.И.Чуковского

2007-03-27T18:11:18Z

Трудно представить себе, что дневник пишут, думая, что его никто никогда не прочтет. Автор может рассчитывать, что кто-нибудь когда-нибудь разделит его горести и надежды, осудит несправедливость судьбы или оценит счастье удачи. Дневник для себя - это в конечном счете все-таки дневник для других.
Я знал Корнея Ивановича Чуковского, любил и ценил его, восхищался его разносторонним дарованием, был от души благодарен ему за то, что он с вниманием относился к моей работе. Более того. Он помогал мне советами и поддержкой. Знакомство, правда, долго было поверхностным и углубилось, лишь когда после войны я поселился в Переделкине и стал его соседом.
Могу ли я сказать, что, прочитав его дневники, я встретился с человеком, которого я впервые увидел в 1920 году, когда я был студентом? Нет. Передо мной возникла личность бесконечно более сложная. Переломанная юность. Поразительная воля. Беспримерное стремление к заранее намеченной цели. Искусство жить в сложнейших обстоятельствах, в удушающей общественной атмосфере. Вот каким предстал передо мною этот человек, подобного которому я не встречал в моей долгой жизни. И любая из этих черт обладала удивительной способностью превращения, маскировки, умением меняться, оставаясь самой собой.
Он - не Корней Чуковский. Он Николай Корнейчуков, сын человека, которого он никогда не знал и который никогда не интересовался его существованием. Вот что он пишет о своей юности в дневнике:
"...А в документах страшные слова: сын крестьянки, девицы такой-то. Я этих документов до того боялся, что сам никогда их не читал. Страшно было увидеть глазами эти слова. Помню, каким позорным клеймом, издевательством показался мне аттестат Маруси - сестры, лучшей ученицы нашей Епархиальной школы, в этом аттестате написано: дочь крестьянки Мария (без отчества) Корнейчукова - оказала отличные успехи. Я и сейчас помню, что это отсутствие отчества сделало ту строчку, где вписывается имя и звание ученицы, короче, чем ей полагалось, чем было у других - и это пронзило меня стыдом. "Мы - не как все люди, мы хуже, мы самые низкие" - и когда дети говорили о своих отцах, дедах, бабках, я только краснел, мялся, лгал, путал. У меня ведь никогда не было такой роскоши, как отец или хотя бы дед. Эта тогдашняя ложь, эта путаница и есть источник всех моих фальшей и лжей дальнейшего периода. Теперь, когда мне попадает любое мое письмо к кому бы то ни было - я вижу: это письмо незаконнорожденного, "байструка". Все мои письма (за исключением некоторых писем к жене), все письма ко всем - фальшивы, фальцетны, неискренни - именно от этого. Раздребезжалась моя "честность с собою" еще в молодости. Особенно мучительно было мне в 16-17 лет, когда молодых людей начинают вместо простого имени называть именем-отчеством. Помню, как клоунски я просил всех даже при первом знакомстве - уже усатый - "зовите меня просто Колеи", "а я Коля" и т.д. Это казалось шутовством, но это была боль. И отсюда завелась привычка мешать боль, шутовство и ложь - никогда не показывать людям себя - отсюда, отсюда пошло все остальное. Это я понял только теперь".
Что же представляют собой эти дневники, которые будущий К.Чуковский вел всю жизнь, начиная с 13 лет? Это не воспоминания. Горькие признания, подобные приведенному выше, почти не встречаются в этих записях, то небрежно кратких, то подробных, когда Чуковский встречался с поразившим его явлением или человеком. Корней Иванович написал две мемуарно-художественные книги, в которых рассказал об И.Е.Репине, В.Г.Короленко, Л.Н.Андрееве, А.Н.Толстом, А.И.Куприне, А.М.Горьком, В.Я.Брюсове, В.В.Маяковском. В дневниках часто встречаются эти - и множество других имен, но это не воспоминания, а встречи. И каждая встреча написана по живым следам, каждая сохранила свежесть впечатления. Может быть, именно это слово больше всего подходит к
жанру книги, если вообще осмелиться воспользоваться этим термином по отношению к дневникам Корнея Ивановича, которые бесконечно далеки от любого жанра. Читаешь ее, и перед глазами встает беспокойная, беспорядочная, необычно плодотворная жизнь нашей литературы персон трети XX века. Характерно, что она оживает как бы сама по себе, без того общественного фона, который трагически изменился к концу двадцатых годов. Но может быть, тем и ценнее (я бы даже сказал бесценнее) эти дневники, что они состоят из бесчисленного множества фактов, которые говорят сами за себя. Эти факты - вспомним Герцена - борьба лица с государством. Революция широко распахнула ворота свободной инициативы в развитии культуры, открытости мнений, но распахнула ненадолго, лишь на несколько лет.
Примеров бесчисленное множество, но я приведу лишь один. Еще в 1912 году граф Зубов отдал свой дворец на Исаакиевской площади организованному им институту искусств. После резолюции по его инициативе были созданы курсы искусствоведения, и вся организация в целом (которой руководили и из которой вышли ученые мирового значения) процветала до 1929 года. "Лицо", отражая бесчисленные атаки всяких РАППов и ЛАППов, "боролось против государства" самым фактом своего существования. Но долго ли могла сопротивляться воскрешенная революцией мысль против набиравшей силу "черни", которую заклеймил в предсмертной пушкинской речи Блок.
Дневники пестрят упоминаниями об отчаянной борьбе с цензурой, которая время от времени запрещала - трудно поверить - "Крокодила", "Муху-цокотуху", и теперь только в страшном сне могут присниться доводы, по которым ошалевшие от самовластия чиновники их запрещали. "Запретили в "Мойдодыре" слова "Боже, Боже" - ездил объясняться в цензуре". Таких примеров - сотни. Это продолжалось долго, годами. Уже давно Корней Иванович был признан классиком детской литературы, уже давно его сказки украшали жизнь миллионов и миллионов детей, уже давно иные "афоризмы" стали пословицами, вошли в разговорный язык, а преследование продолжалось. Когда - уже в пятидесятых годах - был написан "Бибигон", его немедленно запретили, и Корней Иванович попросил меня поехать с ним к некой Мишаковой, первому секретарю ЦК комсомола, и румяная девица (или дама), способная, кажется, только танцевать с платочком в каком-нибудь провинциальном ансамбле, благосклонно выслушала нас - и не разрешила.
Впрочем, запрещались не только сказки. Выбрасывались целые страницы из статей и книг.
Всю жизнь он работал, не пропускал ни одного дня. Первооткрыватель новой детской литературы, оригинальный поэт, создатель учения о детском языке, критик, обладавший тонким "безусловным" вкусом, он был живым воплощением развивающейся литературы. Он оценивал каждый день: что сделано? Мало, мало! Он писал: "О, какой труд - ничего не делать". И в его долгой жизни светлым видением встает не молодость, а старость. Ему всегда мешали. Не только цензура. "Страшно чувствую свою неприкаянность. Я - без гнезда, без друзей, без своих и чужих. Вначале эта позиция казалась мне победной, а сейчас она означает только сиротство и теку. В журналах и газетах - везде меня бранят, как чужого. И мне не больно, что бранят, а больно, что чужой".
Бессонница преследует его с детства. "Пишу два раза в неделю, остальное съедает бессонница". Кто не знает пушкинских стихов о бессоннице:
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу.
Этот смысл годами пытался найти Чуковский.
"В неспанье ужасно то, что остаешься в собственном обществе дольше, чем тебе это надо. Страшно надоедаешь себе - и отсюда тяга к смерти: задушить этого постылого собеседника, затуманить, погасить. Страшно жаждешь погашения этого я. У меня этой ночью дошло до отчаяния. Неужели я так-таки никогда не кончусь. Ложишься на подушку, задремываешь, но не до конца, еще бы какой-то кусочек - и ты был бы весь в бессознательном, но именно маленького кусочка и не хватает. Обостряется наблюдательность: "Сплю я или не сплю? засну или не засну?" Шпионишь за вот этим маленьким кусочком, и именно из-за этого шпионства не спишь совсем. Сегодня дошло до того, что я бил себя кулаком по черепу! Бил до синяков - дурацкий череп, переменить бы - о! о! о! о!.."
Легко рассказать о дневниках, как о портретной галерее. Читатель встретит в них портреты Горького, Блока, Сологуба, Замятина, А. Толстого, Репина, Маяковского - я не перечислил и пятой части портретов. Одни выписаны подробно - Репин, Горький, другие бегло. Но и те и другие с безошибочной меткостью. И эта меткость - не визуальная, хотя внешность, походка, манера говорить, манера держаться - ничего не упущено в любом, оживающем перед вами портрете. Это - меткость психологическая, таинственно связанная с оценкой положения в литературном кругу. Впрочем, почему таинственно?
Чуковский умел соединять свой абсолютный литературный вкус с умением взглянуть на весь литературный круг одним взглядом - и за этим соединением вставал психологический портрет любого художника или писателя, тесно связанный с его жизненной задачей.
Но все это лишь один и, в сущности, поверхностный, взгляд. Сложнее и результативнее другой. Не портреты, сколько бы они ни поражали своей свежестью и новизной, интересны и характерны для этого дневника. Все они представляют лишь фрагменты портрета самого автора - его надежд, его "болей и обид", его, на первый взгляд, счастливой, а на деле трагической жизни.
Я уже упоминал, что ему мешали. Это сказано приблизительно, бледно, неточно. Евг. Шварц написал о нем осуждающую статью "Белый волк" - Чуковский рано поседел. Но для того чтобы действовать в литературе, и надо было стать волком. Но что-то я не слышал, чтобы волки плакали. А Корней Иванович часто плачет - и наедине и на людях. Что-то я не слышал, чтобы волки бросались на помощь беспомощным больным старушкам или делились последней пятеркой с голодающим литератором. И чтобы волки постоянно о ком-то заботились, кому-то помогали.
Уезжая из Кисловодска, он записывает: "...Тоска. Здоровья не поправили. Отбился от работы. Потерял последние остатки самоуважения и воли. Мне пятьдесят лет, а мысли мои мелки и ничтожны. Горе (смерть маленькой дочки Мурочки. - В.К.) не возвысило меня, а еще сильнее измельчило. Я неудачник, банкрот. После 30 лет каторжной литературной работы - я без гроша денег, без имени, "начинающий автор". Не сплю от тоски. Вчера был на детской площадке - единственный радостный момент моей кисловодской жизни. Ребята радушны, доверчивы, обнимали меня, тормошили, представляли мне шарады, дарили мне цветы, а мне все казалось, что они принимают меня за кого-то другого". Последняя фраза знаменательна. Чувство двойственности сопровождало его всю жизнь. Он находит его не только у себя, но и у других. Недаром из многочисленных разговоров с Горьким он выделяет его ошеломляющее признание: "Я ведь и в самом деле часто бываю двойствен. Никогда прежде я не лукавил, а теперь с новой властью приходится лукавить, лгать, притворяться. Я знаю, что иначе нельзя".
Проходит немного лет, и эту вынужденную двойственность он находит в поведении и в произведениях Михаила Слонимского: "Вчера был у меня Слонимский. Его "Средний проспект" разрешен. Но рассказывает страшные веши". Слонимский рассказал о том, как цензура задержала, а потом разрешила "Записки поэта" Сельвинского и книгу Грабаря. "В конце концов задерживают не так уж и много, но сколько измотают нервов, пока выпустят. А задерживают немного потому, что мы все так развратились, так "приспособились", что уже не способны написать что-нибудь не казенное, искреннее. Я - говорил Миша - сейчас пишу одну вещь - нецензурную, которая так и пролежит в столе, а другую для печати - преплохую". На других страницах своих записок Корней Иванович рассказывает о множестве других бессмысленных решений ужесточающейся с каждым годом цензуры.
Но дальше этого профессионального недовольства он не идет. И даже этот разговор кончается сентенцией, рассчитанной на то, что ее прочтут чужие глаза: "Поговорив на эти темы, мы все же решили, что мы советские писатели, так как мы легко можем представить себе такой советский строй, где никаких этих тягот нет, и даже больше: мы уверены, что именно при советском строе удастся их преодолеть".
Только страх мог продиктовать в тридцатых годах такую верноподданническую фразу. Она объясняет многое. Она объясняет, например, тот поразительный факт, что в дневнике, который писался для себя (и, кажется, только для себя), нет ни одного упоминания об арестах, о процессах, о неслыханных насилиях, которым подвергалась страна. Кажется, что все интересы Корнея Ивановича ограничивались только литературными делами. В этом есть известное достоинство; перед нами возникает огромный, сложный, противоречивым мир, в котором действуют многочисленные развивающиеся, сталкивающиеся таланты. Но общественный фон, на котором они действуют, отсутствует. Литература - зеркало общества. Десятилетиями она была в Советском Союзе кривым зеркалом, а о том, что сделало ее кривым зеркалом, упоминать было не просто опасно, но смертельно опасно. Невозможно предположить, что Корнея Ивановича с его проницательностью, с его талантом мгновенно "постигать" собеседника, с его фантастической преданностью делу литературы не интересовало то, что происходило за пределами ее существования. Без сомнения, это была притворная слепота, вынужденная террором.
И кто знает, может быть, не так часто терзала бы его бессонница, если бы он не боялся увидеть во сне то, что окружало его наяву.
Я не надеюсь, что мне удалось рассказать об этих дневниках так, чтобы читатель мог оценить их уникальность Но, заранее сознаваясь в своей неудаче, я считаю своим долгом хоть кратко перечислить то, что ему предстоит узнать (дневники выходят в издательстве "Советский писатель").
Он увидит Репина, в котором великий художник соединялся с суетливым, мелко-честолюбивым и, в сущности, незначительным человеком. Он увидит Бродского, который торговал портретами Ленина, подписывая своим именем холсты своих учеников. Он увидит трагическую фигуру Блока, написанную с поражающей силой, точностью и любовью - история символизма заполнена теперь новыми неизвестными фактами, спор между символистами и акмеистами представлен "весомо и зримо".
Он познакомится с малоизвестным периодом жизни Горького в начале двадцатых годов, когда большевиков он называл "они", когда казалось, что его беспримерная по светлому разуму и поражающей энергии деятельность направлена против "них".
Меткий портрет Кони сменяется не менее метким портретом Ахматовой - и все это отнюдь не "одномоментно", а на протяжении лет.
Я знал Тынянова, казалось бы, как самого себя, и тоже не сомневался в том, что он "поднимает нрав ственную атмосферу всюду, где он находится".
Я был близким другом Зощенко, но никогда не слышал, чтобы он так много и с такой охотой говорил о себе. Напротив, он всегда казался мне молчаливым.
О Маяковском обычно писали остро, и это естественно: он сам был человеком режущим, острым. Чуковский написал о нем с отцовской любовью.
Ни малейшего пристрастия не чувствуется в его отношении к собственным детям. "Коля - недумающий эгоист. Лида - врожденная гуманистка".
Не пропускающий ни одной мелочи, беспощадный и беспристрастный взгляд устремлен на фигуру Л.Толстого, Айхенвальда, Волошина, Замятина, Гумилева, Мережковского, Лернера. Но самый острый и беспристрастный, без сомнения,- на самого себя. Диккенсовский герой? "Сидящий во мне авантюрист", "Мутная жизнь", "Я и сам стараюсь понравиться себе, а не публике". О притворстве: "Это я умею", "Жажда любить себя".
Дневник публикуется с того времени, когда Чуковскому было 18 лет, но, судя по первой странице, он был начат, по-видимому, значительно раньше. И тогда же начинается этот суровый самоанализ.
Еще одна черта должна быть отмечена на этих страницах. Я - сравнительно поздний современник Чуковского, - я только что взял в руки перо, когда он был уже заметным критиком и основателем новой детской поэзии. В огромности тогдашней литературы я был слепым самовлюбленным мальчиком, а он - писателем с глубоким и горьким опытом, остро чувствовавшим всю сложность соотношений. Нигде я не встречал записанных им, поражающих своей неожиданностью воспоминаний Горького о Толстом. Нигде не встречал таких трогательных, хватающих за сердце строк - панихида по Блоку. Такой тонкой характеристики Ахматовой. Такого меткого, уничтожающего удара по Мережковскому - "бойкий богомолец". Такой бесстрастной и презрительной оценки А.Толстого - впрочем, его далеко опередил в этом отношении Бунин. А Сологуб с его доведенным до культа эгоцентризмом! А П.Е.Щеголев с его цинизмом, перед которым у любого порядочного человека опускались руки!
Еще одно - последнее - замечание. Дневники Чуковского - глубоко поучительная книга. Многое в ней показано в отраженном свете - совесть и страх встают перед нами в неожиданном сочетании. Но, кажется, невозможно быть более тесно, чем она, связанной с историей нашей литературной жизни. Подобные книги в этой истории - не новость. Вспомним Ф.Вигеля, Никитенко. Но в сравнении с записками Чуковского, от которых трудно оторваться, это вялые, растянутые, интересные только для историков литературы книги. Дневники Корнея Ивановича одиноко, и решительно, и открыто направляют русскую мемуарную прозу по новому пути.

26 июня 1988

(Глава из книги Вениамина Каверина "Счастье таланта". М.: Современник, 1989. С.58-66)

Очищение с помощью вымоченного риса: т.н. "рисовая терапия"

2007-02-19T10:23:04Z

Совсем небольшая выборка из сетевых публикаций. Рекомендации во всех трех статьях примерно одинаковы - важен сам принцип. Чтобы читателю не рыскать по сайтам, тексты полностью скопированы в "сундучок" и расположены в порядке увеличения количества букафф в каждом.

1. Чистка суставов [http://wwwoman.ru/health/cleaning/7.htm]

Пожалуй, нет сегодня человека, который не ощущал бы боли или хотя бы неудобств, доставляемых отложениями солен на суставах и позвонках. Существуют разные способы растворения этих солей.
[Варианты 1,2,3 пропущены: там не про рис]
Вариант IV. Очищение рисом. Свойством «вытягивать» из суставов отложившиеся соли обладает и вареный рис, при этом чем дольше его замачивают в воде, тем более эффективно его воздействие.
В пол-литровую банку засыпают 2 столовые ложки риса, заливают водой и оставляют на сутки. На следующий день промывают рис в этой банке (первой), засыпают 2 ложки во вторую банку и заливают ее водой. Так в течение 5 дней доводят до 5 банок, не забывая обновлять в них воду. На шестой день берут первую банку для использования, а к четырем оставшимся добавляют свежую пятую банку. Из вымоченного риса варят кашу и съедают ее без соли и хлеба. В течение четырех часов после этого другой еды и питья не принимают, чтобы дать возможность рису «вытянуть» шлаки. Такое лечение длится 40 дней.

2. Рис-спаситель [http://www.aif.ru/online/longliver/64/10_02]

В погоне за новомодными препаратами и дорогостоящими лекарствами мы порой забываем о самом обыкновенном продукте, обладающем поистине чудодейственными свойствами. Имя ему — рис.

РИСОВАЯ терапия пришла к нам от древнекитайских мастеров цигуна. Она применяется для очищения мочевыводящих путей, при отложении солей в суставах. Способствует выведению токсинов, улучшает обмен веществ, помогает нормализовать вес как полным, так и истощенным людям, уменьшает отеки, облегчает работу печени и почек. Эта терапия заключается в длительном употреблении вымоченного риса на фоне общего ограничения приема поваренной соли. В основе очищения лежит свойство вымоченного риса вытягивать из организма соли.

Лучшее время для проведения подобной терапии — зима. Нужны 5 баночек. Их заполняют 2–3 ложками риса (лучше всего бурого, неочищенного), предварительно хорошо промытого. Выстраивают их одну за другой в ряд, пометив цифрами 1, 2, 3, 4, 5. Утром первого дня в банку № 1 засыпают 2–3 столовые ложки риса, заливают сырой холодной свежей водой. На второй день с банкой № 2 проделывают ту же самую процедуру и ставят рядом с банкой № 1. На третий день меняют воду в банках № 1 и 2, в банку № 3 кладут рис и заливают водой. Та же процедура со сменой воды и добавлением еще одной баночки с порцией риса происходит на четвертый и пятый день. Утром шестого дня рис из банки № 1 промывают, варят и съедают на завтрак. В банку насыпают свежий рис, заливают водой и ставят в конец «очереди», за банкой № 5. Этот процесс продолжается в течение двух месяцев. Каждый раз ставят новую порцию риса взамен съеденной. Важно, чтобы рис замачивался 5 дней.

Рис варят недолго в небольшом количестве воды. Можно есть его и сырым. Весь завтрак должен состоять из каши без соли, сахара и масла. За 20–30 минут до еды выпивают стакан теплой или горячей воды. После завтрака 4 часа нельзя ни есть, ни пить. Через 4 часа можно попить, а потом нормально пообедать.

В процессе чистки моча у особо зашлакованных людей может стать похожей на грязный кисель. Людям, страдающим миомой или аденомой, рекомендуется включить в дни чистки стакан чая с добавлением в него 7–10 граммов молодого имбиря.

3. Рисовая диета для очищения.
[http://www.bewoman.ru/articles/00039/]
Один из вариантов очищения организма - рисовый завтрак, приготовленный по особой методике.

Существуют различные степени переработки риса, употребляемого в пищу: с внешней оболочкой (шала), бурый или коричневый, очищенный только от внешней оболочки; шлифованный, очищенный от плодовой оболочки и частично от зародыша (на ощупь он шероховатый); полированный с полной очисткой от оболочек; дроблёный - с сохранением фрагментов плодовой оболочки и зародыша. Рис первых двух вариантов - шала и бурый, представляют собой сбалансированный продукт. В нём содержатся белок, крахмал, соединения калия, натрия, железа, все витамины группы В и некоторые другие вещества.

Все блюда лучше готовить из цельного бурого риса, но в продаже он бывает редко, поэтому можно готовить обычный рис, добавляя в него треть объёма подсушенных пшеничных отрубей. Это обогатит его недостающими биологически активными веществами для качественного усвоения.

Рисовый завтрак, приготовленный по методике, которая описывается дальше - одно из эффективных средств очищения организма. Воспользуйтесь этим рецептом и выведите из организма ненужные продукты обмена веществ.

Почти каждая хоть раз в жизни принимала таблетки активированного угля, способного абсорбировать газы, токсические вещества и ядовитые продукты обмена. Однако его обезвреживающая способность недостаточно высока, особенно в той дозе, которую обычно рекомендуют - по две таблетки три-четыре раза в день. Современные абсорбенты не столько эффективны, сколько дороги.

Рисовая диета заключается в том, что вы в течение некоторого времени кушаете на завтрак вымоченный рис и ограничиваете общее потребление поваренной соли. Это великолепное средство для очищения организма от различных отложений в сосудах, суставах и тканях. Способствует выведению токсинов, улучшает обмен веществ. Помогает нормализовать вес, как полным людям, так и истощённым. Уменьшает отёки, облегчает работу печени и почек. Предварительно из риса вымывается компонент, который образует слизь в организме, рис становится пористым и легко абсорбирует в себе всякие образования (микроорганизмы, избыток холестерина, слизи, желчи и т.п.)

Для рисового завтрака нужно приготовить четыре небольшие стеклянные баночки или стакана. На каждой баночке желательно проставить номер маркером. Лучше всего подходит бурый рис. Если достать такой не получится, берите, какой есть. Неплохих результатов можно достичь и с обычным рафинированным рисом.

Итак, что надо делать.

Утром первого дня в первую баночку насыпают две-три столовые ложки предварительно промытого риса и заливают банку холодной водой. Банку прикройте, но не очень плотно. На второй день рис из первой баночки промывают и заливают свежей водой. Берут вторую, насыпают туда две-три столовые ложки свежего риса, заливают водой и ставят рядом с первой. На третий день промывают рис из обеих банок, меняют воду, заполняют третью баночку. На четвёртый - промывают рис из первых трёх и заполняют четвёртую. Утром пятого дня начинаете рисовые завтраки.

Берёте содержимое первой баночки, промываете, варите и съедаете без соли, сахара и масла. Можно просто залить горячей водой и подождать минут 10 - он будет готов. В опустевшую баночку засыпаете новую порцию риса, и ставят его в конец очереди - за последней. Каждый день вы завтракаете рисом, каждый день меняете баночки. Процесс должен занимать не меньше двух недель, можно даже больше. Рис должен быть замочен 4 дня.

Варят рис совсем недолго - в небольшом объёме воды, должна получиться обычная жидкая каша. Некоторые едят сырой рис, он вполне съедобен после четырёх дней замачивания. К тому же сырой рис обладает глистогонным действием.

Весь завтрак должен состоять из одной рисовой каши. Ничего больше. За двадцать-тридцать минут до завтрака выпиваете стакан воды или травяного чая.

И самое главное - после завтрака четыре часа нельзя ни есть, ни пить. Через два-три часа может разыграться зверский аппетит, но нельзя сделать даже глотка воды. Через четыре часа можно нормально пообедать. На обед и ужин можно есть всё, исключив лишь поваренную соль и до минимума ограничив кислое и острое. Алкоголь употреблять тоже нельзя. Иначе всё действие риса будет заключаться в выводе алкогольных ядов.

Конечно, полностью исключить в питании соль не удастся, ведь её содержат многие продукты. Но чем меньше вы будете есть соли, тем эффективнее будет очищение. Противопоказаний к рисовым завтракам нет.

Есть более простая методика приготовления риса. Берут килограмм риса, помещают в кастрюлю, заливают водой и ежедневно в течение двадцати минут промывают водой. Повторяют эту процедуру до тех пор, пока вода при промывании не перестанет мутнеть, обычно около недели. Затем рис просушивают и убирают в бумажный пакет. На завтрак берут порциями. На одну столовую ложку риса добавляют чайную ложку пшеничных отрубей и варят в около 10 минут периодически помешивая. Можно просто залить кипящей водой и оставить на 20 минут.

Вот и всё. Курс рисовой диеты для очищения организма можно устраивать раз в год. Например, перед весной на Великий пост. Но в любое время года эффект будет замечательным.

Статья написана с использованием книги Л.М.Левина и Т.Л.Бердниковой "Целебная натуротерапия"

12 октября 2006 года

Мартос и Клодт. Истории их сватовства.

2007-02-14T11:12:22Z

Наблюдая жизнь, приходишь к выводу, что только внутренняя готовность к женитьбе - единственно необходимое условие, чтобы покончить с одиночеством; без долгого присматривания, приценивания, без испрашивания советов, - никто и ничто не может помешать принять мгновенное решение в судьбоносный момент. Нет внутренней готовности - ничего не поспособствует. В подтверждение тому - две удивительные жизненные истории из воспоминаний Каменской.

Женитьба скульптора Мартоса
...Оставшись вдовцом, он заботливо вырастил своих сирот, и все дочери его были уже взрослыми девушками, когда ему даже и на ум не приходило жениться во второй раз. Только неожиданный случай побудил Мартоса вступить во второе супружество. Вот как это случилось. Для компании дочерей жила у него в доме беднейшая сирота дворянка Авдотья Афанасьевна, милая, добрая девушка, которую Иван Петрович приютил у себя из жалости. Девицы Мартос обращались с несчастной сиротой не очень-то хорошо, так что раз одна из них забылась до того, что дала Дуничке пощечину. Бедная девушка, годами постарше их всех, разобиделась и собралась уйти из дома своего благодетеля куда-нибудь в услужение. Иван Петрович узнал об этом, не долго думая, облекся в свой синий вицмундир, надел ордена и пошел наверх в комнату барышень. Там, не обращая никакого внимания на дочерей своих, подошел прямо к горько плачущей в уголку сироте, расшаркался почтительно и повел такую речь:
- Милостивая государыня, Авдотья Афанасьевна, имею честь просить вашей руки.
- Чего изволите, дяденька? - вскочив с места, спросила бедная девушка, не понимая слов Ивана Петровича, который всегда звал ее просто Дуничкой, а она его дяденькой.
- Авдотья Афанасьевна, имею честь просить вашей руки...- повторил он и потом пояснил слова свои: - Не откажите мне в счастии назваться вашим мужем... будьте мне доброю женою...
- Дяденька, как я смею! Разве это можно? - наконец понявшая, чего от нее хотел Иван Петрович, ответила, испугавшись, Дуничка.
- Можно, коли вы согласитесь; от вас зависит мое счастье..., - сказал Мартос и, не дожидаясь другого ответа, обратился к обезумевшим от удивления дочерям своим и строго сказал им, - вы не умели уважать достойную вашей любви и дружбы бедную сироту, которую я до сих пор любил как дочь; нанесли ей неслыханную обиду, которую я один только могу смыть... Так теперь вы будете уважать Авдотью Афанасьевну как мать. И я посмотрю, кто из вас осмелится чем-нибудь манкировать перед моею женою!..
Так состоялся неожиданный для самого Ивана Петровича второй брак. Об этом незаурядном сватовстве Мартоса я слышала много раз рассказы его внучек. Говорят, что матушки их, во время оно, были сильно недовольны рыцарским поступком отца своего; но все-таки преступить воли его не посмели и были с мачехой c своей всегда почтительны. А про нее и говорить нечего: она всю жизнь свою щедро платила падчерицам за зло добром...

Женитьба скульптора Клодта
...Во время этих святых дней поста шалун-амур задел крылом немецкого барона Клодта. Вдруг вообразилось ему, что он так влюблен в Катеньку Глинку, что должен непременно на ней жениться. Скорый, проворный на все, он объяснился предварительно с матерью ее, Авдотьей Афанасьевной, и стал умолять ее ходатайствовать за него у Ивана Петровича.
- Я знаю, добрейшая Авдотья Афанасьевна, - сказал он, что вы одни можете устроить счастие моей жизни. Если вы согласитесь на мою просьбу, то и почтеннейший Иван Петрович не откажет мне в руке Екатерины Ивановны...
Авдотья Афанасьевна с великим удивлением выслушала неожиданную просьбу молодого человека и, как всегда, откровенная и простая, ответила ему то, что ей подумалось в ту минуту:
- Опомнитесь, дорогой Петр Карлович! Что вы это очертя голову затеваете? Разве наша Катенька вам пара? Она у меня единственная дочка, балованная, нежная, ни к какой работе непривычная... А вы человек бедный, только маленьких солдатиков да лошадок и лепите... Так разве на эту мелочь вы можете прокормить и одеть жену вашу? Да могу ли я просить за вас Ивана Петровича, когда вперед знаю, что он меня с моею просьбою турнет и вам откажет наотрез... Нет, голубчик, барон, выкиньте из головы эту затею. Я ведь не со зла, а как мать, любя, вам говорю: ищите жену по себе, право, лучше будет... Поверьте, я обидеть вас не желаю, и будь моя дочь бедная, трудолюбивая девушка, как племянница моя Улинька, например, да посватайтесь вы за нее, я бы вам слова поперек не сказала, а благословила бы вас, и конец!.. А отдать родное детище свое на верную нужду, простите меня, я не согласна и опять-таки должна повторить, что моя Катенька вам не пара.[...]
У Петра Карловича Клодта во время этого бесцеремонного отказа (как он сам рассказывал после) от злости даже дух захватило... Вся любовь его к вдовушке Глинке мигом, как чулок с ноги, снялась... Он унял свою горячку и холодно сказал:
- Так вы находите, Авдотья Афанасьевна, что дочь ваша мне не пара, а бедная девушка Ульяна Ивановна пара? И я с вами совершенно согласен, а потому снова прошу у вас руки, только не дочери вашей, а племянницы Ульяны Ивановны...
- Вы шутите, барон? Право, я не к тому это сказала, - сконфузившись, проговорила Авдотья Афанасьевна.
- Нисколько не шучу! Вы убедили меня в том, что бедная трудолюбивая девушка мне будет больше пара, чем дочь ректора, которая к нужде не привыкла... И я хочу жениться на Ульяне Ивановне именно для того, чтобы весь свет видел, как жена Петра Клодта будет ходить у него голодная и неодетая. Вы ведь за Ульяну Ивановну не боитесь, так отдайте мне ее. Так курьезно произошло сватовство и состоялось примерное супружество Петра Карловича Клодта с бедной сиротой Ульяной Ивановной Спиридоновой, которые до последнего вздоха буквально боготворили друг друга. И Авдотья Афанасьевна впоследствии, увидав, как барон заваливает жену свою богатыми заграничными подарками, спохватилась, да поздно, и часто, призадумавшись, говаривала:
- Да, кажется, я с бароном-то промахнулась! Да кто же тогда мог знать, что он не одних маленьких солдатиков да лошадок, а и большие статуи сумеет лепить и в такую славу попадет?.. А то ведь сам Иван Петрович, - кому уж понимать было, коли не ему: и ректор, и первый скульптор в мире, можно сказать, а и он тогда про клодтовских лошадок да солдатиков говорил: "Разве это скульптура? Это детские игрушечки!"

Отрывки из книги Марьи Каменской "Воспоминания" (М.К. - дочь художника Федора Толстого, двоюродная сестра Алексея Константиновича Толстого). М.: Худ.лит., 1991. С.140-141, 202-204. Серия "Забытая книга"

P.S. Несмотря на стремительность сватовства и полное отсутствие периода ухаживания, оба брака получились счастливыми, а также будет интересно то, что в этих "историях" фигурирует одна и та же женщина: в первом рассказе она - сама невеста, во втором - мать несостоявшейся невесты!

Сказка про Красную Шапочку (Эрик Берн)

2007-01-20T10:02:04Z

Жила-была милая маленькая девочка по имени Красная Шапочка. Однажды мать послала ее отнести бабушке пирожок и горшочек масла. Путь пролегал через лес, где она встретила соблазнителя - волка. Девочка показалась ему лакомым кусочком. Волк уговорил ее погулять в лесу, погреться на солнышке и собрать цветы для бабушки. Пока девочка развлекалась в лесу, волк отправился к бабушке и съел старую леди. Когда девочка наконец прибыла, волк, притворившись бабушкой, попросил ее прилечь рядом на кровать. Девочка вскоре усомнилась, что перед ней действительно старая леди. Тогда волк съел Красную Шапочку, очевидно, не прожевывая. Но потом пришел охотник и спас девочку, разрезав волку живот и заодно освободив бабушку. Затем Красная Шапочка помогла охотнику набить волчий живот камнями. Согласно другим версиям, девочка звала на помощь, и охотник убил волка топором в тот момент, когда волк собирался съесть Красную Шапочку.

Перед нами опять разыгрывается сцена похищения. Могучее животное завлекает девочку обманным путем. Волк любит есть детей, но вместо девочки в его животе оказываются камни. С точки зрения "марсианина", эта история вызывает целый ряд интересных вопросов. Он принимает ее на веру целиком, вместе с говорящим волком, хотя с таковым никогда не сталкивался. Но, размышляя о случившемся, он гадает: "Что все это может означать?" и "Что представляют собой люди, с которыми это могло случиться?"

Сказка о Красной Шапочке с точки зрения марсианина

...Однажды мать послала Красную Шапочку отнести пирожок бабушке, которая жила за лесом. По дороге девочка встретила волка. Вопрос: какая мать пошлет маленькую девочку в путь через лес, где водятся волки? Почему она не отнесла еду сама или не пошла с дочерью? Если бабушка столь беспомощна, почему мать позволяет ей жить одной в отдаленной хижине? Но если уж девочке обязательно надо было идти, то почему мать не запретила ей останавливаться и заговаривать с волками? Из истории ясно, что Красная Шапочка не была предупреждена о возможной опасности. Ни одна настоящая мать не может быть в действительной жизни столь беспечной, поэтому создается впечатление, будто мать совсем не волновало, что произойдет с дочерью, или она решила от нее избавиться. В то же время, едва ли найдется другая такая же бестолковая маленькая девочка. Как могла она, увидев волчьи глаза, уши, лапы и зубы, все еще думать, что перед ней ее бабушка? Почему не бросилась бежать из дома? И кем же она была, если потом помогала набивать волчий живот камнями! В любом случае, всякая добрая девочка после разговора с волком не стала бы собирать цветочки, а сообразила бы: "Он собирается съесть мою бабушку, надо скорее бежать за помощью".
Даже бабушка и охотник не свободны от подозрений. Если посмотреть на эту историю как на драму с участием реальных людей, причем увидеть каждого со своим собственным сценарием, то мы заметим, как аккуратно (с точки зрения марсианина) их личности сцеплены друг с другом.
1. Мать, видимо, стремится избавиться от дочери с помощью "несчастного случая", чтобы в конце истории разразиться словами: "Ну разве это не ужасно! Нельзя даже пройти по лесу без того, чтобы какой-нибудь волк..."
2. Волк, вместо того, чтобы питаться кроликами и прочей живностью, явно живет выше своих возможностей. Он мог бы знать, что плохо кончит и сам накличет на себя беду. Он наверное читал в юности Ницше (если может говорить и подвязывать чепец, почему бы ему его не читать?). Девиз волка: "Живи с опасностью и умри со славой".
3. Бабушка живет одна и держит дверь незапертой. Она, наверное, надеется на что-то интересное, чего не могло бы произойти, если бы она жила со своими родственниками. Может быть, поэтому она не хочет жить с ними или по соседству. Бабушка кажется достаточно молодой женщиной - ведь у нее совсем юная внучка. Так почему бы ей не искать приключений?
4. Охотник - очевидно, это тот спаситель, которому нравится наказывать побежденного соперника с помощью милой маленькой особы. Перед нами явно подростковый сценарий.
5. Красная Шапочка сообщает волку, где он может ее снова встретить, и даже залезает к нему в постель. Она явно играет с волком. И эта игра заканчивается для нее удачно.
В этой сказке каждый герой стремится к действию почти любой ценой. Если брать результат таким, каков он есть на самом деле, то все в целом - интрига, в сети которой попался несчастный волк: его заставили вообразить себя ловкачом, способным одурачить кого угодно, использовав девочку в качестве приманки. Тогда мораль сюжета, может быть, не в том, что маленьким девочкам надо держаться подальше от леса, где водятся волки, а в том, что волкам следует держаться подальше от девочек, которые выглядят наивно, и от их бабушек. Короче говоря: волку нельзя гулять в лесу одному. При этом возникает еще интересный вопрос: что делала мать, отправив дочь к бабушке на целый день?
Если читатель увидит в этом анализе цинизм, то советуем представить себе Красную Шапочку в действительной жизни. Решающий ответ заключается в вопросе: кем станет Красная Шапочка с такой матерью и с таким опытом в будущем, когда вырастет?
Эрик Берн, из книги "Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры". Текст главы взят здесь: http://lib.ru/PSIHO/bern.txt#0

Петр Мамонов для Rolling Stone (ноябрь 2006)

2006-11-15T13:00:47Z

В преддверии выхода в прокат фильма Павла Лунгина «Остров» исполнитель главной роли Петр Мамонов обратился с речью к редакции русского Rolling Stone (Роллинг Стоун), поведав о вере, надежде, любви и кризисе христианства в Европе. (Перепечатано "Петровским пассажем", - можно посмотреть здесь: http://www.zamgezi.com/sarshka/mamonoff.pdf)

Петр Мамонов

ROLLING STONE на русском языке — это г..но. Вы меня простите, но я правду говорю. Я думаю, вы знаете, как название вашего журнала переводится? «Перекати-поле». Ну и при чем тут все эти жвачки? Это же куст, который катится по пустынному полю, это означает в переводе «лузер». По смыслу «лузер» в английском языке — это не неудачник, но человек уязвимый. Человек, который отринул все, которого легко ранить. Этот человек, лузер, он не гонится за бабками. Вот что у вас за название. А теперь откройте журнал и посмотрите, что там у вас написано и какая у вас бумага.
Вчитываться в Rolling Stone я не хочу, у меня и так перед глазами все пестрит. Я не читатель, я писатель. Но если меня что-то заинтepecуeт — вот тогда я беру. Если я захожу в магазин «Трансильвания» и спрашиваю: «Чего у вас из Лондона пришло?» — мне по обложкам сразу понятно, что за музыка внутри. Например, если я вижу клеевую прикольную обложку, шнурки там на ней какие-то, на швейной машинке сделанные, это для меня как пятно. Вот поставь пачку «Беломора» в ряд с иностранными сигаретами, и я вам скажу — она будет как луч. Когда мы с Брайаном Ино вместе работали, знаете, что он из Москвы вывез? Квадратную коробку со спичками, на которую нужно надавить, чтобы из нее спичку вытащить. И Брайан эту коробку у себя в замке, в Вудбридже, поставил на мраморный английский стол XV века. Эта коробка сразу все «убрала», потому что такого больше нигде не делают.
Любой человек, имеющий деньги, может что-то издать на глянцевой бумаге. А ею ведь даже жопу не вытрешь, потому что она глянцевая. Ведь как выглядели первые номера Rolling Stone? Как газета. Вот если бы вы сегодня сделали такую фишку, когда американцы от этого уже ушли, вот тогда бы я читал, мне бы было интересно. Сначала внешний вид — а уже потом текст. Подумаешь — тексты Rolling Stone! Сейчас и Cosmopolitan есть, и другие фальшивки. Вот если бы был просто перевод с английского, тогда другое дело. А у вас пятьдесят процентов чужих, пятьдесят — своих. Все герои плохи, когда они распопсованы, размалеваны, когда человеческого лица не увидишь. Какая-то общая масса, а сейчас время индивидуальностей. А вы таких, как я, пытаетесь смешивать с массовой культурой, на видео нас снимаете, а потом еще где-то показывать будете, А ведь денет я за показы не получаю. По фиг мне все эти ваши люди, что читают Cosmopolitan. Я не для них, я для тех, кто с семи утра в троллейбусе. Я не для глянцевых, вы перепутали. Я — маленький альтернативный человек со своим делом, которым интересуются пять тысяч человек.
Да, фильм "Остров" покажут на трехстах экранах (Мамонов играет матроса угольной баржи, который во время Второй мировой расстреливает товарища но приказу немцев, а затем подается в монашество, в течение десятков лет ведет праведную жизнь и в итоге становится чудотворцем. — Прим, ред.), но это не мой фильм, а режиссера Павла Лунгина. Я там как актер, работающий с другими прекрасными актерами — Виктором Ивановичем Сухоруковым, Димой Дюжевым и многими другими. Совершенно недооцененными актерами. А зачем их оценивать? - Всем же нужен джойстик, нужно, чтобы ими двигали. А мной не двинешь уже, я существую для своих. Вот «Такси-блюз» Лунгина схлынул — и слава 6oгy, это же плохой фильм, голливудская конфетка. Это история Золушки: пьяница, а потом вдруг знаменитость. С Лунгиным я работал, потому что мы товарищи, потому что сценарий хороший был. А к «Такси-блюз» я отношусь очень спокойно, хотя он и приз за режиссуру в Каннах получил.
Я не киноактер, я личность. Я такой вот странный. Я единственный такой. Вот такого меня и надо брать, а не ставить в ряд жвачечных этикеток. И если Rolling Stone напечатает про меня материал, сделайте такую вкладочку из газетной бумаги. Я в типографии работал, я все знаю про это. И мое интервью, на такой бумаге напечатанное, — это и фишка была бы, и мне приятно было бы. Вот вам идея. Сейчас главное — это идеи. Раньше за качеством гнались, чтобы как на Западе. А теперь вес есть, а идей нет.
Я вашим итальянским коллегам из Rolling Stoneа давал интервью. Так надо было, они о фильме Лунгина спрашивали. Спрашивали о пере православной, как жить завтра спрашивали. Не потому спрашивали, что я такой, а из-за фильма. Фильм этот о самой насущной проблеме, поскольку у человека кроме пениса есть еще религиозный орган. И если этот орган неудовлетворен, сразу начинаются тоска и уныние. Потому что сегодня многие живут по схеме «развлеки меня» — отсюда все эти смехопанорамы, безобразные круглые толстяки на экране или кровища. «Развлеки меня, покажи мне!» Мало куска жопы — давай всю, мало жопы — давай собак. Если бы вам духовность была интересна, она у вас была бы. Может быть, лично вам, редакторам, она и неинтересна, я спроса на это нету или маловато его, спроса.
Фильм «Oстров» сразу семь стран купили. И не важно, как мастерски или немастерски все было сыграно. Это просто такой спокойный фильм на настоящую, хорошую, живую тему. Все живое и подлинное. Яблоко, сорванное с дерева, лучше яблока из магазина, пусть оно даже в самую лучшую упаковку завернуто. У меня сейчас такое в сумке лежит, я скоро его съем. Почему мы, русские люди, встали на путь каких-то обезьян? Почему «Макдональсов» понастроили? А я объясню почему — потому что джойстик людям нужен. Люди хотят, чтобы ими управляли, им так проще. А мой путь — это сказать: «Пока, ребята!» Вот сейчас ветряк поставлю в деревне и совсем ото всех отрежусь. И картошка своя у меня там растет, и перец, и помидоры, и огурцы, и яблоки, и сад, и дом прекрасный. Еще ветряк и солнечную батарею на крышу. Я от людей не бегу, у нас в Ревякино за четыре года в пять раз земля подорожала. Чего мне бежать — у меня же там гектар, участок леса. А в Москве на Каретном у меня обычная квартира трехкомнатная, где мама больная. А и деревне дом огромный будет. Пока, правда, только маленькая избушка есть.
Нам бы взять у европейцев их воспитанность, манеры, вежливое обращение, уважение чужой личности — и все. Плюс их автомобили и ширпотреб. Пускай они все это делают, а мы будем хлеб выращивать и все на него выменивать. Так всегда и было, когда крестьянин крестьянину давал рубль золотой. Натурально золотой. Сейчас это трудно представить. Американцу такое рассказываешь, а он не верит — не могло такого быть. Прирост промышленного производства и год — тринадцать-четырнадцать процентов, это в 1912-1913 годах. Ни в одной стране мира такого не было, и даже в Китае сейчас нет. Вот как жили люди. Почему мы обезьянничаем, а не живем своей спокойной жизнью? Вот недалеко от меня в городе Верея приятель-англичанин Джо купил маленький домик и устраивает там в «файв о клок» настоящее английское чаепитие для старушек. Бабки собираются, он им рассказывает, как у них » Англии жизнь, очень все достойно. Молодец? Молодец. А мы здесь живем. И чего везем? Вот в Италию на кинофестиваль в Венецию привез фильм, жизнь свою привез.
По поводу русской богоизбранности: Бог нам неизвестен, и неизвестно, кого он избрал. Европа — это же кладбище христианства, вот поэтому и фильмы на религиозную тему у них не получаются. Там только памятники, а веры очень мало. Католицизм — это извращение, протестантизм — это вообще атас. Они как устроились по жизни комфортно, так и духовно хотят себя чувствовать комфортно. В протестантизме ведь что главное: верь — и все. Грехи уже искуплены Христом. Поэтому делай все, что хочешь, только в меру, — и будешь спасен. А у нас вон как герои мой с грехом своим носится — и правильно. И кается, и плачет. А не то что в церковь пришел и опустил двадцать копеек. Так что в Европе веры нет.
Для вас, Rolling Stone, важна фраза, которую митрополит Антоний Сурожский однажды сказал: «Защищенность - есть признак смерти, незащищённость и риск - признак жизни». Желаю той малой части читателей, что меня прочтут, не бояться быть и уязвимыми, и ранимыми, и тонкими. И мир будет хлестать их по щекам, им будет больно, и кровь будет течь — я имею в виду в первую очередь внутренние переживания. Ничего, все это признаки жизни. Не смотрите на "трупы", которые на "Хаммерах" ездят или там на Трехгорке работают, смотрите на живых. Тут сразу и кончатся разговоры про богоизбранность. Национальности и все эти границы придумали не так уж и давно — какие-то триста-четыреста лет назад. Что это за национальности такие? Ведь все между собой перемешались. Я русский, а во мне и татары, и кого там только нету. Народ принадлежит к той или иной нации по языку — на каком вы языке думаете, тот ты и есть. Потому что язык впитал в себя все традиции со времен зарождения христианства. В древнеславянском языке не было ругательных слов — даже таких, как «сволочь», «хам». Потому что явлений таких не было. Тогда была деревня, а в конце деревни - храм. Не было ни НТВ, ни Rolling Stone, ни «чуин-гама», ни-че-го. Ни музыки, ни искусства, ни архитектуры. Где же все это было? - В храме. Посмотрите на любой храм XII века — и вам не нужно будет ничего объяснить и рассказывать. Вы просто откроете рот и будете стоять. А духа мало сегодня стало. В том числе и у меня. Вот был у меня знакомый один: щелкнул пальцами и сказал себе: «Больше не курю». Рецидивист с Цветного.
© Записал Александр Кондуков

Светлая смерть

2006-11-14T13:04:37Z

...Всем показалось, что отец Арефа чуть ли не выздоровел. Он стал веселенький, светленький, выбирался посидеть на скамеечке, погреться под теплыми лучами солнца. Говорил совсем мало, все больше молчал. Когда с ним заговаривал кто из братии, он в ответ только как-то по-детски улыбался. И больше ничего. А о своей-то смерти он ни на минутку не забывал. Он ждал ее, как неизбежную гостью, не смущаясь и не ужасаясь.
Да, есть такая наука, которая выше всех земных наук. Это наука хорошо умереть. Умереть так, как бы встретить светлый праздник, ну, например, Пасху - Светлый радостный День. Много людей ученых, много людей славных, много богатых, много знатных - всяких много. А вот людей, которые умели бы правильно умереть, мужественно и бесстрашно встретиться со смертью, - таких очень и очень мало.

* * *
В бедной деревенской избушке сидит на скамейке старик и гребешком расчесывает волосы и бороду. "Мать, - обращается он к своей старухе, - дай-ка мне новую холщевую рубаху, что на смерть-то приготовила, да лапти новые принеси". А сам сидит и все чешет свою бороду гребенкой, на которой прядут лен.
В хату вбегает маленькая девочка, она зарумянилась от зимнего мороза. Девочка бросается прямо к деду и кричит ему в ухо:
"Деда, а деда, куда ты так принарядился, или на праздник?"
"На праздник, милая, на большой праздник", - и дед нежно ласкает малютку.
Потом лицо его немного темнеет, становится скорбным, и, обращаясь к девочке, старик ласково говорит:
"Вот, моя крошка, когда бабынька уйдет к соседке, ты с улицы прибеги ко мне: возьмешь на подоконнике два медных пятака и положишь мне их вот сюда",- и дед показал на свои глаза.
"А зачем так, дедуня?" - смеясь, спрашивает девчушка.
"Да так положено, милая, так уж ведется испокон веков", - будто про себя отвечает старик.
Она убежала на улицу играть, резвая, радостная, счастливая. А дед тихо поднялся со скамьи, взял восковую свечку у святых образов, зажег ее, прилепил к одному концу лавки. Потом положил в изголовье старый пиджак и лег, растянувшись во весь свой могучий рост на лавке. В хате никого не было. Старик лежал и широко крестился. Вдруг он немножко вздрогнул, будто испугался, но потом лицо его снова приняло прежнее спокойное и даже торжественное выражение. Он еще раз перекрестился, потянулся и... почил.

В изголовье у него горела, тихо потрескивая, свеча. А он лежал на лавке, одетый в белую холщовую рубаху и обутый в новые лычные лапти. Все на нем было новенькое... В это время, играя и резвясь, вбежала девчушка. Она схватила на подоконнике два медных пятака, подбежала к деду и положила ему на глаза.
"Вот так, дедулька, - как бы играя с дедом, сказала она, - как ты велел, так я и сделала". И снова убежала на улицу. А он лежал спокойный, светлый. Свеча в изголовье догорела и угасла.

Из сб. "У Троицы окрыленные". СТСЛ,2000. - С.321-323. Воспоминания архимандрита Тихона (Агрикова) о иеромонахе Арефе (Афанасии Евстафьевиче Синькове)